21.
Ночь хищно побиралась к дому, выползая по-змеиному из густой лесной чащи. Следом за ней, скрытое её плотным покровом, кралось что-то ещё. Нечто древнее, неудержимое и беспощадное. Оно вдыхало воздух, пропитанный живым человеческим теплом, и выдыхало стылую сырость, ложащуюся холодной моросью на жухлую траву, ползущую по земле туманом. Тёплый трепетный огонёк лучины манил его, пульсировал, как сердце. Словно дразнил, опасно играя с неведомым. Будто не верил, что скоро его сорвут с тонкой лучины и погасят вместе с биением сердец тех, для кого он плясал на тонкой жёрдочке.
Дверь жалобно скрипнула под напором грузного тела, тьма перевалилась через порог, заливая пол избы. В углу, на руках матери тоненько пронзительно заплакал ребёнок. Тьма поползла на звук, у лавки с Анютой приостановилась, грозно клубясь, вздыбилась. Григорий рванулся вперёд, теряя равновесие, и упал во мрак.
Вздрогнул, открыл глаза и встретился с испытующим взглядом нойты.
‒ Вовремя проснулся, ‒ удовлетворённо кивнула она.
Григорий огляделся. В полумраке нашёл глазами Тоську с новорождённым на руках, перевёл взгляд на дремлющую на лавке Анюту. Убедился, что обе целы, и немного успокоился. Снова посмотрел на Акулину. Та, казалось, задремала возле лучины у окна. Сидела неподвижным изваянием, плотно сомкнув веки. Вдруг губы её шевельнулись, и она заговорила тихо нараспев по-водски. Снаружи заворчало, громко фыркнуло, будто ночь вдруг ожила, превратившись в огромного зверя. Пламя лучины испуганно вздрогнуло. Акулина сердито процедила что-то сквозь зубы и снова заговорила нараспев. Снаружи ей ответил возмущённый рёв, что-то острое громко шкрябнуло по брёвнам. Тоська испуганно вскрикнула, вжалась сильнее в угол, прижимая младенца к себе. Григорий забыл, как дышать, прислушиваясь к звукам с улицы. Кто-то, тяжело ступая, обходил дом по кругу, шарясь по стенкам, шумно и жадно вдыхая воздух. Акулина продолжала читать свои заклинания, сосредоточенная и бледная. Её голос задрожал, сорвался на полуслове. Нойта открыла глаза, блестящие от проступивших слёз. Снаружи торжествующе взревело, шумно фыркнуло и с силой навалилось на стену. Тоська из угла застонала загнанным зверем.
‒ Он не уйдёт, ‒ произнесла хрипло Акулина. ‒ Без своей добычи не уйдёт. Иди сюда, Григорий. Выбирай.
Мужчина подошёл, вопросительно глядя на неё, ещё не понимая, о каком выборе речь. Она приподняла стоящий вверх дном на столе горшок, обнаружив под ним две тряпичные куколки, какие обычно сворачивают девочки для игры. Одна ‒ в белой рубашечке с косичками, вторая ‒ туго спелёнатый младенец.
‒ Выбирай, Григорий, не тяни, иначе выберут за тебя.
Он похолодел от внезапной догадки, в ужасе замотал головой, и нойта сердито нахмурилась.
‒ Выбирай. ‒ повторила она, двигая обе куколки к нему. ‒ Ты должен выбрать.
По двери ударили когтистой лапой, несильно, будто играючи. В углу всхлипнула Тоська, глядя на отца блестящими от слёз глазами. Григорий перехватил её взгляд, перевёл его на Анюту. Та приподнялась на локте, в отчаянии глядя на него. «Папочка, пожалуйста…» ‒ беззвучно шептала она. Не выдержав, отец отвернулся.
‒ Не могу… ‒ сипло сказал куда-то в сторону.
‒ Выбирай! ‒ настаивала нойта. ‒ Никто не выберет за тебя, кроме него. Выбирай лучше ты.
Две безликие куколки лежали на столе перед ним и будто бы шевелились в неверном свете лучины, тянули в нему руки в немой мольбе о спасении. Тоська молча взирала на отца, бледная, еле живая от ужаса. Лишь слёзы медленно катились по щекам. Этот взгляд прожигал насквозь, и Григорий отвернулся, но лишь затем, чтобы встретиться глазами с Анютой, с болью в её глазах. Потрескавшиеся губы девочки шептали то, что он не увидел сразу, потому что отвёл глаза: «Пожалуйста… я больше не могу… отпусти меня… папа…» Дыхание перекрыло тугим комом в груди, Григорий судорожно сглотнул, дрожащей рукой взял куколку и протянул её нойте. Анюта обессиленно рухнула на лавку.
Снаружи кто-то довольно фыркнул. На Тоськиных руках громко расплакался младенец, будто дыхание только сейчас вернулось к нему. Нойта зашептала что-то, держа куколку перед собой в сложенных лодочкой ладонях, потом поднялась, подошла к двери и положила куколку на пороге, словно подношение древнему богу.
‒ Спать ложитесь, ‒ сказала она своим гостям. ‒ Завтра будет долгий день.
Григорий поймал её за руку, притянул к себе и глухо произнёс:
‒ Я хочу его остановить! Жизни не пожалею на это, слышишь, Акулька?!
22.
В лесу было сыро и тихо. Клочья тумана висели в воздухе, зацепившись за ветви деревьев. Тело неохотно делилось теплом с промозглым воздухом, постепенно уступая ему, теряя запас. Григорий вышел на лесную поляну, огляделся, припоминая, как пристрелили здесь когда-то медвежонка. «Где всё началось, пусть там и закончится», ‒ услышал он голос нойты. Вытащил из кожаных ножен старый нож, что дала ему водская ведьма, опустился на колени, очертил вокруг себя. Выставил перед собой рогатку, вырезанную из осины, и стал ждать…
Его отчаянную просьбу нойта приняла серьёзно, пронзила его взглядом, до дна души достала, и сказала:
‒ Пусти меня, Григорий. Одной злобой зла не одолеть. Ложись спать. Утро вечера мудренее.
Она разбудила его на рассвете, прогнала рваный беспокойный сон, позвала за собой. Баня, к которой они подошли, была уже жарко натоплена, от горячего воздуха перехватило дыхание и закружилась голова. Акулина скинула с себя одежду и скрылась в густых клубах пара. Поколебавшись, Григорий последовал за ней. Фигура ведьмы еле угадывалась возле банной печи. Она зачерпнула ковшом из кадки коричневую воду и плеснула на печь. По бане поплыл горьковатый запах можжевельника.
‒ Печная матушка, помоги, печная матушка, покажи, ‒ сказала нойта. ‒ Смотри, Григорий, Смотри хорошо. Где всё началось, там пусть и закончится.
Пар лез в ноздри, обжигал глаза. Его клубы соткались в огромную косматую фигуру. Та вздыбилась, покачнулась, рассыпалась…
‒ Медведь ‒ зверь сильный, благородный. К нему с уважением надо, ‒ из пара вдруг выступил Иваныч.
Он стоял, словно живой, придерживая рукой ветвь, загораживающую обзор лесной поляны, на которую выкатился медвежонок. Лес придвинулся, стал чётче, прохлада коснулась разгорячённой кожи. Иваныч испытующе смотрел на Григория, словно чего-то ждал.
Поток холодной воды обрушился на лицо, смывая наваждение. Григорий замотал головой, отплёвываясь, открыл глаза, увидел серое небо и раскрасневшееся лицо нойты, склонившейся над ним с пустым ведром…
Полупрозрачный осенний лес застыл в задумчивом молчании. Холод пробирался под одежду, будил мелкую дрожь. «Хорони своих мёртвых и возвращайся. Реши все свои дела на земле перед встречей с Хозяином, Григорий, потом времени не будет, ‒ напутствовала его нойта. ‒ Когда придёшь, срежь осину, сделай рогатку. Только через неё сможешь увидеть Хозяина. Иначе не покажется, обманет, обведёт. Пока он бесплотен, ты перед ним бессилен. Одолеть его можно лишь когда тот зверем перекинется. Тогда он наравне со смертными». Обманула что ли, водская чертовка?
Дальнейшее он помнил, как в тумане: похороны, плач Тоськи, припавшей к его груди, водские заклинания и большой коровий колоколец, подвешенный над порогом: «Вернёшься, коснись колокола, дай знать, что одолел зло. Дочь твоя с мальцом у меня будут, отведу от них беду, пока ты в лесу»…
Лесная тишина рассыпалась тревожным шелестом листьев, всколыхнулись деревья, сбрасывая последнюю листву. Её жадно подхватил ветер, понёс навстречу стоящему в кругу человеку, но у черты резко стих, бросив листву наземь. Григорий снова поднял рогатку и посмотрел.
Мощный удар сбил его с ног, вынес за пределы защитного круга. Мир на миг померк, рассыпался на тысячи осколков, чтобы вернуться пульсирующей болью в левой руке. Пошатываясь, Григорий поднялся на ноги, разодранный рукав быстро набухал кровью, но он не думал об этом. Всё его внимание приковал Хозяин, стоящий перед ним в обличии косматой медведицы с разорванным ухом. Она сверлила его взглядом хитрого и очень опасного существа.
‒ Не взяла пока твоя, ‒ тихо произнёс Григорий, косясь на нож, воткнутый в землю прямо у лап зверя.
Медведица дёрнула целым ухом и повела носом, принюхиваясь к противнику, потом фыркнула и вальяжно шагнула вперёд. Григорий отступил назад и чуть в сторону, надеясь обойти врага и подобраться к ножу. Зверь не спешил напасть: лениво махнул лапой, обдав его лицо запахом прелой земли и гнили, потом медленно поднялся на задние лапы, обнажая живот и как бы подначивая напасть, чтобы угодить прямиком в могучие смертельные объятия. Григорий выкроил себе ещё пару шагов, потом вдруг прыгнул в сторону, пытаясь дотянуться до оружия, но тут же был сбит ударом лапы. Медведица победно взревела, увидев своего врага поверженным, и кинулась в атаку.
От боли перехватило дух, тусклый свет уходящего дня погас на мгновение. Григорий застонал, оттолкнулся руками, переворачиваясь вверх лицом, чувствуя, как кровь струйками стекает на землю. Над ним нависла огромная медвежья голова, дышащую на него смрадом. Зверь не спешил рвать его, разглядывая с дьявольским интересом. Григорий взревел и выбросил вперёд и вверх плотно сжатый кулак, нацеленный в медвежий нос, вложив в удар всю боль и отчаяние.
Медведица откинулась назад, яростно рыкнула и стремительно мотнула головой, смыкая челюсти на руке человека. Тот закричал, чувствуя, как зубы хищника смыкаются капканом на его кисти, с хрустом перемалывая кости. Свободной рукой он судорожно впился в сырую холодную землю. Мир потускнел, осталось лишь крошечное светлое оконце, в котором он, как в оттаявшем пятачке на замёрзшем стекле, разглядел нож нойты. Мощный удар лапы обрушился на грудь, круша рёбра, выбивая дух вон. В глазах окончательно потемнело, исчезли и лес, и медведь, и нож. Осталось лишь густое тёмное море боли, и в этом мраке его пальцы нащупали холодную рукоятку. Григорий дёрнул его из земли, напрягся, сбрасывая плотную пелену забытья, сквозь которую медленно снова проступили очертания медвежьей головы. Этого было достаточно. Собрав силы, мужчина замахнулся и всадил остриё в сильную звериную шею, а потом дёрнул, распарывая рану сильнее. Кровь зверя хлынула на него, орошая руки и лицо, мешаясь с его собственной. Медведица взревела, выпуская изжёванную кисть, и та плетью упала на грудь Григория. Зверь попятился с почти человеческим изумлением на морде, приподнял лапу, пытаясь дотянуться до предмета, причинившего ему боль. Покачнулся, вытянув морду к человеку, то ли упрекая его за вероломство, то ли прося пощады.
‒ Сдохни, ‒ прохрипел Григорий, брызгая кровью.
Медведица точно поняла человека. Снова покачнулась и с жутковатой грацией повалилась вперёд, придавливая его ноги массивной головой. Григорий чуть повернул голову, глядя, как вздымается и опадает медвежий бок, потом обессиленно прикрыл глаза. Увидел Тоську, прижимающую к груди младенца, его маленькое личико и округлые щёчки, надувшиеся от материнского молока. Потянулся к ним, шагнув в распахнутую дверь Акулининой избы, задевая макушкой коровий колокол. Тот мелодично звякнул…
Нойта оглянулась на звук колокольца, взглянула в пустой дверной проём и печально улыбнулась на прощанье.
Для желающих угостить котишек вкусняшкой:
Юмани 410011638637094