Сегодня я опять пришла в сад не одна. Рядом со мной шёл высокий, спокойный мужчина с добрыми глазами и руками, которые, казалось, умеют не только писать, но и лепить из глины целые миры. Его звали Эрик Эриксон — не призрак прошлого, а живой, дышащий мыслитель, одетый в простую рубашку и джинсы, будто специально, чтобы не пугать детей.
- Я не хочу быть «экспертом» для них, - сказал он мне ещё в коридоре. - Я хочу быть свидетелем.
Мы вошли в подготовительную группу. Дети были заняты: кто-то собирал сложный пазл, кто-то учил другого читать, трое спорили, как правильно построить «космическую станцию» из картона. Всё кипело, но не хаотично, а как мне показалось с каким-то внутренним ритмом.
Эриксон остановился у стола, где мальчик упорно пытался вырезать звезду ножницами, но руки не очень слушались, и линии получались кривыми. Он уже два раза начинал заново. Губы поджаты, а глаза были прищурены.
- Чувство компетентности или чувство неполноценности, - тихо произнёс Эриксон. - Вот он, центральный конфликт этого возраста.
Я кивнула. В его теории психосоциального развития возраст 6–7 лет - это четвёртая стадия: ребёнок учится делать что-то хорошо. Не просто играть, а создавать, учиться, достигать. И от того, как взрослые реагируют на его усилия, зависит, почувствует ли он себя способным… или недостаточным.
- Посмотри, - продолжил он, - он не боится ошибки. Он боится, что его усилия окажутся бесполезными. Что скажут: «Зачем ты это начал, если не можешь сделать идеально?»
В этот момент воспитательница подошла, не взяла ножницы из его рук, а просто сказала:
- Ты так стараешься! Хочешь, я покажу один трюк?
Мальчик кивнул, и она показала, как сделать это проще, но при этом не стала делать за него. Он попробовал снова и получилось чуть лучше. Уголки всё ещё неровные, но он улыбнулся.
- Вот, - сказал Эриксон. - Это и есть поддержка его умений. Не похвала за результат, а признание усилия. Именно так формируется чувство компетентности.
Потом мы подошли к девочке, которая сидела в стороне, глядя, как другие играют. Она просто тихо наблюдала за всем происходящим.
- А эта девочка? - спросила я.
- Возможно, ей уже говорили: «Ты всё портишь», «Ты не умеешь», «Лучше посиди тихо». И теперь она выбирает пассивность, чтобы не рисковать. Потому что неудача для нее страшнее одиночества.
Он подошёл, присел рядом и спросил:
- Ты хочешь присоединиться? Или ты пока наблюдаешь?
Девочка помолчала, а потом сказала:
- Я хочу, но боюсь, что они скажут, что я не так строю.
- А если я скажу им, что ты отлично придумываешь башни? - мягко предложил он.
Она задумалась. Потом встала и пошла к группе. Не сразу включилась в игру, сначала просто стояла рядом. Но через минуту уже протягивала кубик: «А если вот так?»
- Видишь? - сказал Эриксон. - Ей не нужен был «совет». Ей нужно было пространство, где можно попробовать и при этом не упасть.
Перед уходом он остановился у окна, где дети повесили свои рисунки: «Кем я буду, когда вырасту». Там были врачи, космонавты, повара, один — «спасатель драконов».
- В этом возрасте, - сказал он, - дети не просто мечтают. Они пробуют на себе роли. Через игру, через фантазию, через вопрос: «А смогу ли я?» И наша задача — не направлять их в «правильное» будущее, а дать им почувствовать: «Ты можешь пробовать. Ты достоин быть в этом мире — не за успех, а просто потому, что ты есть».
Он повернулся ко мне:
- Скажи родителям: не сравнивайте их ребёнка с другими. Не говорите: «Почему ты не можешь, как Маша?» Потому что тогда вместо «Я могу» он услышит: «Я — недостаток». И это рана, которая не заживает к школе. Она заживёт только тогда, когда он сам, уже взрослый, начнёт верить: «Мои усилия имеют значение».
Эриксон ушёл, оставив за собой тишину и ощущение, что всё (и даже неудачная звезда из бумаги) имеет смысл.
Потому что в его психологии нет «плохих» стадий. Есть возможности. И в 6–7 лет эта возможность научиться: «Я могу. Я делаю. Я важен».
А всё остальное — уже вторично.