Грохот в цехе стоял такой, что мысли, казалось, вибрировали в черепной коробке, подстраиваясь под ритм гидравлического пресса. Юра любил этот звук. В нём была честность. Металл не врал: либо ты его гнёшь, либо он ломается. Всё просто, без подтекста и двойного дна. Он нажал на педаль, и многотонная махина с глухим уханьем опустилась на стальной лист, выплёвывая идеально ровную деталь кузова.
Запах разогретого масла и окалины щекотал ноздри. Юра вытер лоб рукавом спецовки. Смена подходила к концу, мышцы приятно гудели, требуя отдыха. Но телефон в кармане завибрировал, нарушая промышленную идиллию. Сообщение. От тещи, Галины Петровны.
«Юрочка, я не хотела тебя расстраивать на работе, но сердце не на месте. Видела твоего отца сегодня у ломбарда на Ленина. Он что-то прятал за пазухой, озирался, как вор. Я подошла, а он от меня шарахнулся. Может, у него долги? Или игра? Проверь, пока он мать по миру не пустил».
Юра замер. Пресс, казалось, ухнул где-то в желудке. Отец? У ломбарда? Семён Ильич был человеком старой закалки, для него долг в сто рублей соседу был пятном на репутации. Он всю жизнь проработал на заводе, как и Юра, и слово «ломбард» считал ругательным.
Юра снял перчатки, чувствуя, как холодная липкая тревога заползает под кожу. Галина Петровна, конечно, женщина своеобразная, любит сгущать краски, но врать-то зачем? В прошлый раз она намекала, что у свекрови деменция начинается, мол, заговаривается. Юра тогда отмахнулся, а теперь… Может, дыма без огня не бывает?
— Слышь, Пресс! — окликнул его напарник. — Застрял? План горит!
Юра молча кивнул, возвращаясь к станку. Но ритм сбился. В каждом ударе пресса ему теперь слышался звонок тревоги. Отец прятал взгляд. Мать жаловалась на пропажу денег из серванта месяц назад. Тогда списали на то, что сама переложила и забыла. А если нет?
Часть 2. Яблоневый закат
Вечерний воздух был густым и сладким от запаха перезревших яблок. Родительский дом стоял в тихом частном секторе, окруженный садом, который помнил Юру ещё мальчишкой. Семён Ильич сидел на веранде, чинил старый рыболовный сачок. Спокойный, сосредоточенный, с выцветшими от солнца глазами.
— Здоров, бать, — Юра вошел во двор, стараясь выглядеть непринужденно, но внутри всё было натянуто, как струна.
— А, Юрка! — отец просветлел лицом, откладывая инструмент. — Какими судьбами среди недели? Мать сейчас пирогов достанет.
— Да так, мимо проезжал.
Юра сел на ступеньку, внимательно вглядываясь в лицо отца. Морщины, седая щетина, никакой суеты. Разве так выглядят игроманы или должники? Но слова тёщи, как ржавчина, уже разъедали доверие.
— Бать, а ты сегодня в городе был? — спросил Юра, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.
Семён Ильич на секунду замер. Едва уловимо, но это было.
— Был. В аптеку ездил, матери за лекарством. А что?
— Да Галина Петровна звонила. Говорит, видела тебя на Ленина. У ломбарда.
Отец нахмурился. Его движения стали медленными, тяжелыми.
— У ломбарда? Галина Петровна, значит… Глазастая она у тебя. Я мимо проходил. Просто мимо.
— Точно? Бать, если проблемы, ты скажи. Мы семья. Не надо по углам крыситься.
Дверь дома распахнулась. На пороге стояла не мать, а Галина Петровна. Она возникла, словно материализовалась из воздуха, с тарелкой пирожков в руках, полная хозяйского достоинства, хотя гостьей была она.
— О, Юрочка! А ты уже здесь. Я вот Валентине помогаю, она совсем плоха сегодня, давление, лежит, бедная. А Семён Ильич всё с сачками возится, пока жена страдает. И деньги на лекарства, верно, последние ушли?
Она говорила мягко, с деланным сочувствием, но в ее взгляде Юра увидел что-то хищное.
— При чём тут деньги, Галина Петровна? — резко спросил отец, вставая.
— При том, сват, при том. Мне Валентина всё рассказала. И про пропавшие «гробовые», и про то, как ты её заставляешь молчать. Юра, сынок, — она повернулась к зятю, положив руку ему на плечо. — Ты посмотри на отца. У него же руки трясутся. Это зависимость. Надо спасать человека, а не покрывать.
Юра посмотрел на руки отца. Те действительно дрожали. Но Юра, ослепленный подозрениями, увидел в этом страх разоблачения.
— Пап, это правда? Ты взял деньги матери?
— Ты веришь ей, а не мне? — тихо спросил отец. В его голосе звучала такая горечь, что Юре стало не по себе. Но Галина Петровна уже шептала ему в ухо:
— Он сейчас всё отрицать будет. Психология такая. Надо жестко. Иначе они дом продадут и по миру пойдут. Оформляй опекунство или пусть дарственную на тебя пишут, пока не поздно.
Часть 3. Подвал надежд
Офис ТСЖ располагался в полуподвальном помещении многоэтажки. На стенах висели схемы разводки труб, похожие на карты метрополитена. Надежда сидела за столом, заваленным жалобами жильцов. Она была не просто диспетчером, она была специалистом, который знал, как заставить работать гнилую систему. Она знала, какой вентиль перекрыть, чтобы затопило именно хама из пятой квартиры, и как составить акт так, чтобы управляющая компания не отвертелась.
Юра влетел в кабинет, едва не сорвав дверь с петель.
— Надя! Нам надо поговорить.
Надежда подняла глаза от монитора. Взгляд у неё был уставший, но цепкий. Она поправила очки.
— Привет. Если ты по поводу того, что у Петровых стояк течет, то я заявку оформила.
— К чёрту Петровых! — Юра рухнул на стул для посетителей. — Твоя мать... Она говорит, что мой отец — вор и игроман. Что он тащит деньги из семьи. Я был там. Они с отцом сцепились. Мать лежит с давлением. Галина Петровна требует, чтобы они переписали дом на меня, мол, для сохранности.
Надежда отложила ручку. Её лицо не дрогнуло, не выразило испуга или удивления. Оно стало каменным.
— Мать требует? Переписать дом?
— Да! Чтобы отец не пропил. Надя, я запутался. Вроде бред, а вдруг правда? Отец вёл себя странно. Но твоя мать… она так давит.
Надежда медленно встала, подошла к сейфу, достала папку и выложила перед Юрой лист бумаги.
— Знаешь, что это?
Юра пробежал глазами по тексту. Это была выписка из реестра недвижимости.
— И что?
— Это квартира моей матери. Которую она, по её словам, «бережёт для внуков». Посмотри на дату обременения.
Юра вчитался.
— Залог? Под кредит? Три миллиона?
— Моя мать, Юра, два месяца назад вложилась в какую-то финансовую пирамиду. Мечтала стать владычицей морской. Прогорела. Теперь банк берет её за горло. Свою квартиру она почти потеряла. Ей нужны деньги. Срочно. И много.
Юра почувствовал, как кровь отливает от лица.
— Она хочет… продать дом моих родителей?
— Она хочет рассорить тебя с ними, объявить их недееспособными, заставить переписать имущество на тебя. А потом, заставить продать этот дом, чтобы закрыть свои долги. Она не спасает твоего отца. Она топит его, чтобы всплыть самой.
Юра сжал кулаки так, что побелели суставы… нет, хрустнули так, словно ломался металл.
— Она оклеветала отца. Она довела мою мать. Ради денег?
Надежда подошла к окну. Вид на серый асфальт и мусорные баки её не смущал. Она привыкла видеть грязь и убирать её.
— Юра, я дочь своей матери. Я знаю её методы. Она думает, что я буду молчать из «женской солидарности». Или что я такая же жадная. Но она забыла одно: я работаю в ЖКХ. Я каждый день вижу, как люди грызутся за квадратные метры, теряя человеческий облик. У меня на это аллергия. И злость.
— Что будем делать?
Надежда повернулась. В её глазах не было слёз. Там был холодный расчёт инженера, который видит аварийный участок и готовит снос.
— Мы устроим ужин. Большой семейный ужин.
Часть 4. Холодное блюдо
Стол был накрыт. Салаты, горячее, запотевший графин. За столом сидели: Юра с Надей, Галина Петровна (сияющая, как новый самовар), её муж Борис Иванович (тихий мужчина, который всю жизнь провёл в тени жены, кивая, как китайский болванчик) и родители Юры. Семён Ильич был мрачен, Валентина — бледна.
Атмосфера была натянута до предела.
— Ну что, дорогие мои, — начала Галина Петровна, накладывая себе салат. — Хорошо, что мы собрались. Надо решать вопросы. Сват, ты подумал над моим предложением? Юра — парень крепкий, дом сохранит. А вам, старикам, покой нужен, в однушечке где-нибудь поближе к поликлинике. А разницу в деньгах — молодым, на развитие.
Семён Ильич сжал вилку.
— Я тебе не сват, Галина. И дом мой я сам строил, сам и распоряжусь. А то, что ты Юрке наплела про ломбард…
— Ой, да ладно! — перебила она, махнув рукой. — Все соседи знают. Не стыдно тебе отпираться? Валентина, скажи ему!
Валентина охнула.
— Сёма не пьёт… Он икону старую в реставрацию носил, чтобы тебе, Юра, на юбилей подарить… Сюрприз хотел…
В комнате повисла тишина. Юра посмотрел на отца. Стыд обжёг его, как раскаленный пар. Он поверил чужой лжи, усомнился в родном отце.
— Какой сюрприз? — фыркнула Галина. — Сказки венского леса. Продал он икону, как пить дать.
— Заткнись! — Юра не кричал. Он произнес это тихо, но от этого слова завибрировали стаканы. Он встал. — Ты врала мне. Врала про отца. Врала про мать. Ты хотела поссорить меня с родителями, чтобы отжать их дом.
Галина Петровна охнула. Её глаза округлились.
— Ты как с матерью разговариваешь? Надя, скажи ему!
Надежда сидела прямо, сложив руки на коленях. Она ждала этого момента. Её злость была не горячей вспышкой, а ледяной глыбой.
— А что сказать? Что у тебя долг три миллиона семьсот тысяч? Что коллекторы уже звонят мне на работу? Что ты хотела продать дом свекров, чтобы спасти свою шкуру?
Борис Иванович уронил вилку.
— Галя? Какой долг?
— Это ложь! — взвизгнула тёща. — Ты неблагодарная дрянь! Я вас вырастила! Я для вас стараюсь!
— Для нас? — Юра шагнул к ней. Он был сейчас похож на пресс. Неумолимый и тяжелый. — Ты оболгала моего отца. Ты унизила мою мать. Ты пыталась разрушить мою семью ради своих долгов. Вон отсюда.
— Что? — Галина опешила. — Ты меня выгоняешь? Из дома моей дочери?
— Это и мой дом, — отрезал Юра. — И моих родителей тут оскорблять никто не будет. Родители — это святое. А ты… ты просто гниль.
— Надя! — Галина кинулась к дочери. — Ты позволишь ему? Это же мужлан! Мы же с тобой…
— Мы с тобой — всё, мама, — Надежда смотрела на неё как на протекшую трубу. С брезгливостью. — Ты предала не только их. Ты предала меня, посчитав, что я стану соучастницей. Уходи.
— Я никуда не пойду! — заорала Галина, вцепившись в стул. — У меня права!
— Нет у тебя прав, — Юра взял её за локоть. Жестко, но без насилия. Просто непреодолимая сила. — Борис Иванович, забирайте супругу. Иначе я спущу её с лестницы, и мне плевать на манеры.
Тесть, впервые за вечер оживившись, поспешно встал. Кажется, он даже испытал облегчение, что кто-то наконец поставил его жену на место.
Галина Петровна вылетела в подъезд, изрыгая проклятия. Дверь захлопнулась с финальным звуком.
Часть 5. Нотариальная контора иллюзий
Прошла неделя. Скандал утих, но последствия, как круги на воде, расходились широко.
Галина Петровна сидела на скамейке в парке. Она всё ещё не могла поверить в случившееся. Её план был идеален. Старики уезжают, дача продается, деньги гасят долг, остаток она тратит на себя, управляя семьей дочери. Где произошел сбой? Почему эта тихоня Надя вдруг показала зубы?
Телефон зазвонил. Номер дочери. Галина торжествующе усмехнулась. Приползла! Одумалась! Поняла, что без матери пропадёт.
— Алло, Наденька! Я знала, что ты позвонишь. Я готова простить твоего мужа, если он извинится и…
— Мам, соберись, — голос Надежды был сухим, деловым. — Я звоню не для этого. Помнишь свою квартиру, которую ты переписала на меня три года назад? Дарственную?
— Ну помню, — насторожилась Галина. — Чтобы налоги меньше были, я же тебе доверяла. Но мы договорились, что я там живу пожизненно. Это формальность!
— Договорённости на словах к делу не пришьешь, — в трубке послышался шелест бумаг. — Ты создала угрозу моей семье. Твои кредиторы начали искать имущество родственников. Твои махинации могли задеть нас с Юрой. Я решила проблему.
— Какую проблему? — холодок пробежал по спине Галины.
— Квартира продана. Сделка закрыта сегодня утром. Новые владельцы въезжают завтра.
Мир Галины Петровны покачнулся. Деревья в парке поплыли.
— Ты… ты продала мою квартиру? А я? Где я буду жить?
— Ну, у тебя есть Борис Иванович. Ах да, папа Боря подал на развод вчера. Сказал, что устал от твоих афер и твоего характера. Он уезжает к сестре в деревню. Тебя он с собой не зовёт.
— Надя! Ты не можешь! Это бесчеловечно! Я твоя мать!
— Ты пыталась лишить крыши над головой родителей моего мужа. Ты хотела разрушить их жизнь. Я просто применила твои же методы. Холодный расчет. Деньги от продажи квартиры пойдут на погашение твоего долга перед банком. Я не хочу, чтобы коллекторы однажды подожгли дверь моего дома. Остаток средств я перевела тебе на карту. Там хватит на съем комнаты в общежитии на полгода. Или на билет куда подальше.
— Ты чудовище… — прошептала Галина.
— Нет, мать. Я специалист ЖКХ. Я устранила аварию. И изолировала источник заражения. Прощай.
Галина смотрела на экран погасшего телефона. Она — королева интриг, гроссмейстер манипуляций — сидела на деревянной лавке, без квартиры, без мужа, без дочери, с жалкой суммой на карте. Она хотела отобрать чужое, а потеряла своё.
Наглость столкнулась с принципиальностью Юры. Хитрость разбилась о профессиональный цинизм Надежды.
Она так и не поняла главного: нельзя считать других идиотами, особенно тех, кого ты сама воспитала. Злость дочери оказалась страшнее, чем любой скандал. Это была хирургически точная месть. Галина осталась одна со своим ядом, который ей теперь предстояло пить самой.
Автор: Анна Сойка ©