Гришка жил на краю деревни, где дорога уже не дорога, а так — накатанная колея, а дальше поле, перелесок и небо... бесконечное, молчаливое, то хмурое, то тёплое, нежное.. Дом у него был статный, с красивым резным крыльцом, крепкий, такой не один век простоит...
По утрам он вставал рано. Очень рано. Когда трава ещё мокрая, серебром словно облита, а воздух чистый, как в детстве, что хочется дышать, дышать и дышать... Сад у него был небольшой, но ухоженный. Яблони старые, с перекрученными ветками, с отцом когда вместе посадили.. Проведёт Гриша рукой по стволу, кивнет, будто здоровается.. груша — капризная, раскидала ветви где надо и не надо.. зато сладкая.. смородина вдоль забора, крупная, словно бусины, одна к другой жмется. Земля тут дышала. Гришка это чувствовал... и дышал вместе с ней..
— Ну что, живые? Живые.. И я жив.. — бурчал он, проходя мимо.
Голуби уже ждали. Сидели на крыше голубятни, на стайке, на заборе, на проводах. Домашние, прикормленные. Он их любил.. просто.. Без слов. Насыплет зерна, присядет на лавку, смотрит, как суетятся, толкаются, воркуют. Потом резко взмоют вверх, вниз чуток и ещё выше.. Эхххх..
— Вот вы, — говорил он им вздыхая — никуда не уходите. Правильно делаете. Дом это главное.. Не то что я..
Соседские ребятишки его не любили. Вернее, любили дразнить. То мяч в сад запустят, нарочно в ветки. То по забору палкой стучат. То голубей пугать начнут — бегут, кричат, руками машут.
— А ну пошли вон! — выходил Гришка, размахивая тряпкой или веником. — Бесстыжие! Бездельники!
Дети убегали, хохоча. Через забор ему язык показывали. Он злился, ругался, но внутри было не столько злости, сколько пустоты.. и тишины, такой.. такой, знаете, звенящей.. которая больно бьёт по ушам и заставляет сердце ускорять свой бег.. Шумят — значит, живые. Значит, кто-то рядом... Хоть кто-то..
Иногда он садился под яблоней и вспоминал... эти мысли — они приходили сами, как вечерний туман... окутывали, обнимали, души@ли..
Молодым он был резким. Глупым.. Всё куда-то рвался, всё ему было тесно. Свободы хотелось, вперёд.. в высь.. Как голуби.. Жена — спокойная, терпеливая.. Полюбил её за тишину когда-то, за покой.. Дети маленькие, шумные. Дом, заботы, одно и то же. Ему казалось — задыхается... петля будто на шее затягивается..
— Я поживу для себя, — сказал тогда.
И ушёл.
Думал — временно. Оказалось — навсегда.
Потом жизнь как-то пошла, понесла галопом.. Работы, женщины, переезды. Всё так закрутилось.. А теперь вот — тишина. Такая, что иногда выть хочется...
Дочь не общается с ним.. А вот сын приезжал один раз. Давно... Стояли неловко, переминались с ноги на ногу.. говорили о погоде, больше не о чем... есть о чём конечно, но.. Внуков Гришка видел только на фотографиях, мельком. Чужие лица. Своя кровь, а будто не свои..
Он тогда сыну хотел сказать многое. Про то, что жалеет. Что был дураком. Что понял слишком поздно. Но слова застряли. Не вышли...
— Ладно, — сказал сын. — Я поеду.
И уехал. С тех пор Гришка больше не ждал. Не звонил. Считал — сам виноват. Сам и неси...
Весной сад цвёл. Пахло травой, нагретой землёй, аромат яблоневого цвета плыл по округе. Вечерами он поливал грядки, слушал, как где-то кукушка считает чужие годы.. а может и его, кто знат.. Кто знат.. Голуби возвращались на крышу, укладывались на ночь. Тишина обнимала...
Однажды соседские ребятишки снова пришли. Мяч улетел прямо под грушу. Самый маленький переминался с ноги на ногу.
— Дед… можно забрать?
Гришка посмотрел на него. Худой, вихрастый. В глазах — не пакость, а страх.
Он молча поднял мяч, протянул.
— Смотри больше не лезь, — буркнул.
— Спасибо, дед, — пискнул мальчишка и убежал.
Гришка остался стоять. Долго... Дед.. Вот он и дед.. Пробежала жизнь.. Солнце садилось, окрашивая сад в тёплый, золотой цвет. Голуби ворковали. Яблоня тихо шумела листвой..
— Эх… — сказал он в пустоту. — Надо было тогда остаться..
Сад молчал.. И закат молчал.. И даже голуби.. Лишь смех убегающих мальчишек разрезал эту звенящую тишину..