Когда я выскакивала из маршрутки у нашего серого дома, город уже гудел ночной усталостью: дальние грузовики, шорох шин по мокрому асфальту, редкие крики во дворе. В нос бил запах выхлопа, дешёвой выпечки из круглосуточного киоска и мокрой пыли. Я болтала за спиной тяжёлый рюкзак с термосумкой для заказов и думала только об одном — дойти до лифта и не упасть.
Днём я сидела над чужими бумагами, вылавливая в них копейки и ошибки, а ночью бегала по этим же улицам разносчицей еды. Маленькая двухкомнатная клетушка в новом доме, купленная в ипотеку, съедала меня медленно и аккуратно, как положено приличной городской мечте.
Дверь в нашу квартиру была приоткрыта. В прихожей пахло жареной картошкой и освежителем воздуха с запахом «горной прохлады», который я терпеть не могла. В комнате светился экран, и Саша сидел в своём любимом мягком кресле, чуть съёжившись, с телефоном у уха.
— Да, мам, — тихо, почти шёпотом, привычным примиряющим тоном. — Она только что на подработке… Нет, не спит ещё… Мам, ну чего ты…
Я ещё не успела снять кроссовки, как из динамика раздалось:
— Кира, это ты? Подойди на минутку.
Голос Лидии Павловны был, как всегда, уверенный, натянутый, как струна. Я вздохнула, взяла у Саши телефон, чувствуя, как в ладони ещё тёплее становится от его долгого разговора.
— Да, Лидия Павловна, добрый вечер.
— Какой уж тут добрый, — резко выдохнула она. — Я Саше говорю: нельзя так дом запускать. Я вчера видела, ты на полке под телевизором пыль не вытираешь. Там след от пальца остался. Это что за безалаберность?
Я смотрела на нашу полку, где ровно стояли три сувенирные кружки и слоник из гипса. Да, след был. Мой. Я утром торопилась на маршрутку.
— Убираюсь по мере сил, — ответила я, чувствуя, как спина ноет под рюкзаком. — Я почти не бываю дома.
— А приличная женщина должна дома быть, мужа беречь, а не носиться по ночам с сумками, как… — она вовремя осеклась, но я прекрасно додумала окончание. — Я тебе уже говорила: нормальная еда — это борщ, котлеты, запеканка. А не ваши эти коробочки, как в столовой.
Я посмотрела на Сашу. Он опустил глаза и сделал вид, что протирает стекло на очках.
— Лидия Павловна, — произнесла я медленно, — я работаю на двух работах, чтобы мы с вашим сыном не жили в съёмной комнате до старости. Я устаю.
— Ой, нашлась страдалица, — отрезала она. — Я, между прочим, всю жизнь завклубом была, дом на мне, ребёнок на мне, кружки, репетиции. И ничего, жива. А ты пыль нормально вытереть не можешь.
Её провинциальный дом, её клуб, её бесконечные истории про новогодние представления и «звёзд самодеятельности» я знала уже наизусть, как расписание электричек. Она ими жила. И моей жизнью — тоже.
Через пару дней Саша поймал меня на кухне утром. Я пыталась успеть сварить себе овсянку до того, как побегу на маршрутку. На руках — жёлтая тарелка, в окне — серое небо города, где рассвет и закат одного цвета.
— Кир, надо поговорить, — сказал он виноватым голосом, который я ненавидела сильнее, чем крик. — Мама просила… Нет, не так. Мамина ситуация сложная. Дом старый, клуб на ней. Ей тяжело.
— Нам легче? — я даже не обернулась. — Саш, у меня смена в конторе с девяти, потом разнос вечером. Можно без долгих заходов?
Он вздохнул.
— Лето придётся провести у мамы. Помочь с клубом, с домом. Она сказала, если мы не приедем, она… — он замялся. — Ты помнишь, на кого оформлена квартира?
Я замерла с ложкой над кастрюлей. Знала. Дарственная. Лидия Павловна когда-то помогла с первым взносом, а потом настояла, чтобы всё записали на неё. «Чтобы от вас ничего не оттяпали», — сказала она тогда, и Саша растаял от материнской заботы.
— Она сказала, — выговорил он, глядя куда-то мимо меня, — что если мы её бросим, она дом продаст, а с квартирой поступит так, что нам будет очень плохо. Ты понимаешь.
Тишина на кухне стала густой, как манная каша. С улицы доносился далёкий гул трамвая, кто-то хлопнул дверью на лестничной клетке.
— То есть, — произнесла я, ловя каждый свой вдох, — я горбочуcь на двух работах, чтобы выплачивать жильё, которое в любой момент могут у меня отнять, если я летом не поеду в глушь вытаскивать из пыли чужой клуб?
Саша молчал. Его молчание было ответом.
Посёлок встретил нас запахом перегретой травы, мокрого дерева и давно немытого подъезда Дома культуры. Автобус, дребезжа, уехал обратно в город, оставив нас на выщербленной площадке с ржавыми качелями.
Дом Лидии Павловны стоял рядом с клубом, как привязанный. Деревянный, с облезлой синей краской на ставнях, с крыльцом, которое жалобно стонало под ногами. Внутри пахло капустой, лекарственными травами и старой мебелью.
— Слава богу, приехали, — распорядилась она, даже не обняв сына. — Саша, сумки в комнату. Кира, потом разберёшь. Сначала на кухню, там посуда с утра стоит, некогда было.
С первой же минуты я стала чем-то средним между домработницей и рабочим при клубе. Утром — печка, завтрак, посуда, полы. Днём — клуб: таскать стулья, мыть окна, подметать сцену, отскребать старые афиши, которые прилипли к стенам. Вечером — снова дом. Лидия Павловна ходила за мной, как строгий надзиратель, и устраивала свои «рейды чистоты».
— Вот тут, — она проводила пальцем по верхней кромке шкафа, — пыль. Ты не видишь? А вот тут паутина под занавеской. Что за молодёжь пошла, всё на скорую руку.
На лавочке у клуба она собирала местных бабушек, как зрителей.
— Это моя невестка из города, — объявляла она, будто представляла номер художественной самодеятельности. — Всё умная, всё занятая. А тряпку взять — как подвиг.
Бабки косились на меня с любопытством, перешёптывались. Саша в это время крутился где-то возле клуба, помогая прибивать доски и чинить проводку — и не слышал, или делал вид.
Я пыталась удержать хотя бы свою подработку разносчицей. Нашла, с трудом договорившись со службой доставки, возможность работать удалённо: принимать заказы на телефон и передавать их другим разносчикам в городе. Лидия Павловна об этом узнала.
Однажды днём, когда я мыла пол в фойе Дома культуры, телефон завибрировал. Рука в перчатке тянулась к нему, но Лидия оказалась быстрее.
— Алло? — вежливо, но твёрдо произнесла она. — Да, это её телефон. Она сейчас очень занята, у неё семья, дом, клуб. Не будет она больше вашими коробками заниматься. Всё, до свидания.
Она положила телефон прямо на стол, словно грязную тарелку.
— Вы что сделали? — голос у меня сорвался.
— То, что давно надо было, — спокойно ответила она. — Жена должна сидеть дома, а не разрываться по ночам неизвестно где. Ты мне нужна здесь. Вон, сцена в каком виде.
Через пару часов мне позвонили снова, уже с другого номера, сообщили сухо, что сотрудничество со мной прекращается «в связи с невозможностью выхода на связь и отказом от обязанностей». Я слушала без удивления, как приговор, который и так знала.
Вечер самодеятельности стал переломом, хотя я тогда этого ещё не понимала. Клуб, наскоро подкрашенный, всё равно казался покосившимся. В зале пахло старым тряпьём, дешёвыми духами и пылью, которую невозможно вымести до конца. Прожекторы дрожали, мигая жёлтым светом.
Лидия Павловна вышла на сцену в своём лучшем платье, с бусами, которые я видела на всех её старых фотографиях. И вдруг она расцвела. Не та придирчивая женщина с пальцем по пыли, а маленькая королева этого облезлого царства. Голос её стал мягче, улыбка — шире. Она представляла самодеятельных певиц и танцоров, шутила, публика смеялась и хлопала. Эти люди, застоявшиеся в своём быту, смотрели на неё с такой искренней благодарностью, будто она вытащила их из темноты.
Я стояла в кулисе с мокрой тряпкой в руках и вдруг ясно увидела: всё её ядовитое усердие, все указания мне, все звонки — оттуда, с этой сцены. От невозможности быть кем-то ещё, кроме завклубом. От того, что её мир сузился до пыли на полке и моего чужого ей мужа.
И всё равно это понимание не стало оправданием.
В разгар вечера, когда она в очередной раз вышла на сцену объявлять следующий номер, неожиданно для всех она вдруг повернулась к залу и сказала:
— А вы знаете, у меня невестка такая… интересная. Из города. Устает страшно, бедненькая. Всё ей мало. Дом ей, видите ли, работа. А помочь мне — так это для неё тяжёлый труд. Ленится, неблагодарная.
Зал зашевелился. Кто-то хихикнул. Кто-то посмотрел на меня, стоящую в проходе с пакетом пустых бутылок из-под лимонада. Саша сидел в третьем ряду и резко вытянулся, но, как всегда, промолчал.
Внутри у меня что-то сначала сжалось, потом… разжалось. Как будто резинка лопнула. Я вдруг почувствовала странное спокойствие. Холодное, ровное.
Я поставила пакет на пол, вышла вперёд, к самой сцене. Ступеньки под моими ногами скрипнули. Лидия Павловна замолчала, глядя на меня сверху вниз, как на провинившуюся ученицу.
— Можно, я тоже скажу пару слов? — спросила я так тихо, что в зале стало ещё тише.
— Ну, скажи, — прищурилась она. — Раз уж вышла.
Я подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза. Потом — на зал, на эти лица, уставшие, добрые, злые, разные.
— Я действительно устала, — спокойно произнесла я. — Но не от работы. Работать я умею и не боюсь. Я устала быть бесплатной уборщицей и мишенью для чужих обид. С завтрашнего дня, Лидия Павловна, я больше не буду просто мыть за вами сцены и полы. Я становлюсь вашим… назовём это красиво… продюсером. Организатором ваших выступлений. Я устрою вам такие настоящие поездные выступления по всей округе, что вы это лето запомните на всю жизнь.
В зале кто-то тихо прыснул от смеха, кто-то ахнул. Саша побледнел. Лидия Павловна растерянно моргнула, не понимая, шутка это или вызов.
А я стояла под тусклым жёлтым светом и чувствовала, как где-то внутри поднимается ветер, который уже не остановить.
Я взялась за это назло ей, а очнулась уже по уши в списках телефонов, черновиках договоров и пахнущих сыростью клубах соседних сёл.
По вечерам, когда Лидия Павловна ворчала на кухне и скребла ножом пригоревшую кашу, я запиралась в нашей комнате, открывала старенький ноутбук и лезла в её прошлое. В сети нашла старые фотографии: она на сцене в зелёном платье, она с хором у облупленного занавеса, она — моложе, горячая, живая. Я тихо распечатывала снимки в городском ларьке по дороге с работы, прятала в папку с надписью: «Легенда провинциальной сцены». Название придумала в сердцах, а потом самой стало не по себе, насколько точно.
Я обзванивала дома культуры в ближайших районах. У всех один голос: усталый, недоверчивый.
— Вы нам кого привезти хотите? — спрашивали. — Её? А-а-а, Лидию вашу мы знаем… ну давайте попробуем. Только без чудес.
Мы обменивались бумажками с печатями, пахнущими свежими чернилами. Я садилась на кухне, раздвигала крошки от хлеба, раскладывала на столе афиши: Лидия Павловна с микрофоном в руке, за спиной золотистый свет, которого в жизни никогда не было. Соседка сверху, зайдя за солью, ахнула:
— Ой, да она у вас прямо артистка.
Лидия Павловна сначала фыркнула, ещё крепче сжав губы.
— Да бросьте, городская дурочка балуется. Развлечения ей мало, вот и выдумывает. Кому я нужна?
Но афишу всё равно аккуратно подровняла и повесила на дверь шкафа. И как будто выше стала ходить.
Я подталкивала её к репетициям.
— Вам надо голос размять, платье подобрать, — говорила я, чувствуя, как глаза слипаются от недосыпа. Днём — моя обычная работа, ночью — её будущие выступления.
Она делала вид, что ей всё это в тягость, но по утрам я слышала, как она за стенкой тихо проговаривает текст, как роется в сундуке с платьями, как перестала подедать на ночь сладкое: «нельзя, лицо плывёт».
Через пару недель она уже стояла в клубе, раздавая указания самодеятельности:
— Ты, Галька, на сцену выходи поувереннее. А ты, Петька, не мнись, улыбайся. У нас теперь гастрольный уровень.
Она любила это слово — «наш уровень». Любовь к сцене вернулась к ней как горячка. Она ссорила коллектив, выжимая из людей то, чего они дать не могли, подминая всех под себя. Даже с местным работником отдела культуры начала кокетничать, пододвигая к нему тарелку с пирожками и тонко намекая:
— Дом наш скромный, а я, между прочим, заслуженный человек. Можно было бы и официальное звание придумать.
Я смотрела на это и понимала: я раскручиваю не только её мечту, но и её обиду на весь свет. Она росла, как снежный ком, и катился он прямо на меня.
Главное выступление в районном центре готовилось как праздник. Дом культуры пах побелкой, дешёвой помадой и старым деревом. В зале развесили мои афиши, в фойе местные девочки суетились с телефонами, настраивая прямую запись: «Пусть вся округа увидит».
Я бегала между гримёркой и залом, проверяла звук, списки выступающих, параллельно отвечала на сообщения с моей основной работы. Глаза резало от света, сердце стучало в горле. Лидия Павловна сидела перед зеркалом, пока гримёрка набивалась запахом пудры и лака для волос, и смотрела на себя, как на чужую.
— Ну что, Кира, — протянула она, — не зря ты надо мной командовала?
— Это вы над всеми командовали, — устало ответила я. — Я только связывала вас с миром.
Когда она вышла на сцену, зал загудел. Её голос под микрофоном стал громче, чем жизнь. Она шутила, пела, вспоминала какие‑то истории из молодости, и люди в зале смеялись, плакали, хлопали так, что дрожал старый потолок. В какой‑то момент я поймала себя на том, что улыбаюсь ей по‑настоящему. Это было её место. Но и моя работа тоже.
В конце программы она вышла под финальный свет. Прожекторы жарили ей в лицо, как солнце. Камеры телефонов поднялись над рядами.
— Дорогие мои, — начала она, — если бы не вы, не было бы и меня. Спасибо моему сыну, который всегда был рядом и поддерживал. Спасибо нашему отделу культуры, который поверил и помог. Спасибо всему коллективу…
Я ждала. Она даже не повернула головы в мою сторону. Моё имя так и осталось комком в её горле.
— …и, конечно, нашей хорошей деревенской команде. Мы сами всё сделали, своими руками, безо всяких там… — она махнула рукой куда‑то за кулисы.
В зале кто‑то крикнул:
— А невестке спасибо? Она ж на двух работах, ещё и за вас бегает!
Лидия Павловна вздрогнула. Я увидела в её глазах что‑то похожее на страх: сейчас кто‑нибудь ещё спросит про наш долг за квартиру, про то, как мы живём у неё под одной крышей.
— Ой, да бросьте, — нервно засмеялась она. — Невестка у меня девка с характером. Не думайте, что она тут из доброты. Себя она тоже не забывает, всё норовит пристроиться, выехать за мой счёт. Я‑то знаю.
Я стояла в кулисе и вдруг поняла: если промолчу сейчас, это будет навсегда. Меня снова назначат тенью.
Ноги сами вынесли меня на сцену. Свет ударил в глаза, микрофон почему‑то оказался в моей руке. В зале стихли шорохи, даже телефоны опустили.
— Можно я тоже скажу? — голос дрогнул, но не сломался. — Раз уж мы сегодня так честны.
Лидия Павловна попробовала отобрать микрофон, но Саша, побелев, поднялся из первого ряда и жестом остановил её. Я впервые увидела, как он смотрит не на мать, а на меня.
— Вы говорите, я хочу за ваш счёт выехать, — тихо сказала я. — Напомните, за чей счёт мы живём уже сколько лет? За квартиру, которую вы оформили на себя дарственной, чтобы держать нас на коротком поводке.
В зале кто‑то зашептался. Слово «дарственная» прозвучало громко, как выстрел.
— Каждый раз, когда мы собирались с Сашей снимать отдельное жильё, вы плакали и напоминали: «Квартира моя, я вас на улицу выкину». Каждый раз, когда я брала дополнительную работу, вы говорили, что я обязана помогать, потому что вы нас «приютили». Только забывали уточнить, что платёж за эту квартиру мы тянули вместе. Я днём и ночью, на двух работах, а Саша — с вечного чувства вины перед вами.
Лидия Павловна покраснела до ушей.
— Не смей! — прошипела она. — Это наши семейные дела.
— А вы вынесли их на сцену первой, — напомнила я. — При всех назвали меня корыстной. Так давайте честно.
Я повернулась к залу. Люди смотрели по‑разному: кто‑то с жалостью, кто‑то с любопытством, кто‑то с тем же усталым пониманием, с каким я тогда смотрела на неё.
— Я не горбатилась на двух работах, — сказала я уже громче, чувствуя, как дрожь уходит, — чтобы меня всю жизнь держали в долгу и указывали, где мне пыль вытирать. Я столько лет поддерживала эту семью, мыла полы, пока другие отдыхали, поднимала Сашу, пока его мать вспоминала свою сцену. И да, я устроила эти гастроли. Я собирала бумаги, договаривалась, делала афиши, убеждала людей, что Лидия Павловна — легенда. Потому что верила: если дать ей сцену, она отпустит нас. Ошиблась.
Тишина стояла такая, что слышно было, как трещит где‑то вверху старый провод. Саша поднялся на сцену. Его шаги по деревянному настилу отдавались глухо.
— Мама, — сказал он хрипло, — Кира права.
Она посмотрела на него так, будто земля действительно ушла из‑под ног.
— Я устал жить между вами, — продолжил он. — Ты всё время давила на меня этой квартирой, своими жертвами. Я позволял, потому что боялся остаться плохим сыном. Но сегодня я понимаю: я был ещё и плохим мужем. Я позволил тебе топтать Киру. Дарственную мы отменим. Мы с Кирой будем жить отдельно. Как сможем. Сами. А ты можешь выходить на сцену сколько хочешь, только больше не командуй нашей жизнью.
Кто‑то в зале захлопал неровно, неуверенно. Кто‑то вскочил, крича: «Молодец, сынок!» Лидия Павловна сорвала с головы микрофон, её речь превратилась в рваные обрывки, спектакль развалился на глазах. Кто‑то из организаторов попытался включить музыку, но вышла лишь хрипящая мелодия, на которую она закричала ещё громче.
Этой ночью мы с Сашей собрали вещи в две дорожные сумки. В комнате пахло пылью, мятой тканью и его тревогой. Лидия Павловна хлопала дверями, всхлипывала, звонила соседкам: «Предатели». Я уже не оправдывалась. Я знала: если сейчас не уйдём, не уйдём никогда.
В городе было холодно и пусто. Мы сняли маленькую однокомнатную квартиру недалеко от моей работы. Холодильник сначала стоял почти пустой, в комнате пахло чужим стиральным порошком и свежей штукатуркой. Саша взял вторую работу — по вечерам разгружал ящики в магазине. Возвращался поздно, пах железом, пылью и усталостью.
Мы часто ссорились, учились говорить друг другу: «Нет». Я впервые позволила себе отказаться от лишних смен. Вечерами сидела в душной аудитории на курсах по организации праздников и представлений. На столах пахло выцветшей бумагой и кофеином из автомата, преподаватель рисовал на доске схемы, а я вдруг понимала, что то, чем так боялась назвать себя — организатор, — и есть моё настоящее дело. Я умею собирать чужой хаос в связный спектакль.
Прошёл год. Однажды мне позвонили из районного дома культуры:
— Кира, тут к нам труппа заезжает, передвижная. Руководительница просила узнать, можно ли вас пригласить как советника. Лидия Павловна… ваша.
Я приехала на премьеру. Зал всё тот же: тот же запах старого дерева, тот же треск громкоговорителя. Но на афише — не одна она, а целая маленькая труппа. Она вышла на сцену уже другой: прическа скромнее, платье посвежее, глаза всё так же горят. В первых рядах сидели новые лица. Мы с Сашей пришли как гости. Лидия Павловна жила теперь в съёмной комнате у вокзала, и у нас было общее правило: она — гостья. Не хозяйка.
В конце спектакля, когда публика хлопала так, что дрожал занавес, она вдруг сказала:
— Я хочу поблагодарить одну женщину. Мою городскую невестку, которая однажды устроила мне незабываемые поездные выступления и показала, как больно может быть честное зеркало.
Зал повернулся ко мне. Я поймала её взгляд. В нём не было ни прежней власти, ни мольбы. Просто усталость и признание факта: я больше не её служанка. Мы — взрослые люди с договором, а не вечная война за тарелки и пыль.
Я вышла из зала на вечерний воздух. Пахло мокрым асфальтом и цветами из придорожного киоска. Я шла рядом с Сашей и думала: моё главное представление — ещё впереди. Я наконец‑то выхожу на свою сцену сама.