Утром в ординаторской Клавдия открыла письмо из приюта на ноутбуке.
— Ты чего такая задумчивая? — Ира заглянула через её плечо. — О, это что?
Клавдия машинально закрыла экран.
— Ничего, — сказала она. — Письмо.
— От кого? — Ира, как всегда, не сдавалась. — У тебя что, роман?
Слово «роман» прозвучало смешно.
— Скорее… командировка, — вывернулась Клава.
— В смысле? — глаза Иры расширились. — Ты что, правда решила куда‑то ехать?
Клава взвесила — отмахнуться или сказать.
Внутри что‑то щёлкнуло: если она будет и дальше всё скрывать, сама не поверит в реальность происходящего.
— Есть один приют, — сказала она. — В другом городе. Не очень далеко. Им нужен ветврач.
Ира села напротив, как будто разговор обещал быть интереснее, чем любые сериалы.
— И ты?..
— Я отправила резюме, — призналась Клава.
— Ничего себе, — Ира присвистнула. — А надолго?
— Я ещё не знаю, — честно сказала она. — Сначала хотят поговорить.
— Мамке сказала?
— Скажу, — вздохнула она. — Сегодня.
Ира какое‑то время молча смотрела на неё, потом неожиданно серьёзно сказала:
— Слушай, если у тебя правда есть шанс свалить туда, где тебе легче будет дышать, — не слушай никого. Даже меня. Даже её.
— Ей страшно, — тихо сказала Клава.
— Ей страшно тебя потерять, — поправила Ира. — А тебе страшно потерять себя. Это нормально.
Эти слова легли куда‑то глубоко.
Клавдия кивнула, хотя ничего не ответила.
Днём, между приёмами, она всё‑таки позвонила по номеру из письма.
Голос на том конце был спокойным, без лишнего энтузиазма, но тёплым.
Они говорили недолго: об условиях, графике, жилье.
— Мы не обещаем золотых гор, — честно сказала женщина из приюта. — Но если вы не боитесь работы руками и хотите поменять обстановку, вам у нас будет чем заняться.
Клавдия договорилась о видеозвонке на выходной день.
Вечером она поехала к матери.
По дороге в автобусе смотрела в окно: знакомые дома, остановки, киоски — всё казалось чуть выцветшим, как старая фотография.
Мысль о том, что скоро она может смотреть в окна другого автобуса, по дороге в другой приют, по улице другого города, одновременно пугала и странно утешала.
У двери матери она снова на секунду замялась, прежде чем нажать на звонок.
Вчерашние внутренние реплики — «съездить на разведку», «а на что жить», «всё‑таки правильно ехать работать» — гудели где‑то под кожей.
Сегодня ей предстояло проговорить их вслух.
Она нажала на звонок и сразу услышала быстрые шаги.
Замки щёлкнули один за другим — этот звук всегда напоминал Клавдии о том, сколько лет мать училась закрываться от всего, что могло ранить.
— Заходи, — сказала она, открывая дверь. — Я как раз щи подогрела.
Щи были частью её детства так же, как эта прихожая и коврик с потёртым рисунком.
Клавдия разулась, повесила пальто, прошла на кухню.
На столе уже стояли хлебница, тарелка с нарезанным луком — мама любила всё готовить заранее, чтобы «потом не бегать».
Радио бубнило что‑то про курс валют, на подоконнике красовался кактус с красной ленточкой. Соседка, наверное, задарила.
— Как ты? — спросила мать, наливая суп в тарелку. — Вид у тебя… уставший.
— Работа, — привычно ответила Клава. — Всё как всегда.
Они поели несколько минут молча.
Щи были действительно вкусными — чуть кисловатыми, на крепком бульоне.
Клавдия ловила себя на том, что тянет время: пока ложка поднимается, пока суп остывает, пока можно говорить о чем угодно, только не о главном.
— Мам, — сказала она наконец. — Помнишь, я вчера говорила, что, возможно, уеду?
— Ну, — мать чуть напряглась, но взгляд от тарелки не оторвала. — Мало ли, что люди говорят.
— Я отправила резюме в приют, — спокойно произнесла Клава. — В город рядом с тем посёлком. Они ответили. Хотят поговорить.
Мать подняла глаза.
— Это… надолго?
— Я пока не знаю, — честно сказала Клава. — Может, на год. Может, больше. Может, не сложится — и я вернусь раньше.
— На год, — повторила мать, как будто пробуя слово на язык. — А я?
Вопрос прозвучал не упрёком, а констатацией.
Клавдия заранее ожидала чего‑то подобного, но всё равно кольнуло.
— Мам, я не уезжаю на другую планету, — мягко сказала она. — Это несколько часов на поезде. Я смогу приезжать. Ты сможешь ко мне приехать в гости.
— Я в твоих этих… приютах… — мать махнула рукой. — Не знаю, куда там с моими коленями ездить.
Она замолчала, потом, глядя мимо Клавдии, тихо добавила:
— Я просто думала, что если он ушёл, так хотя бы ты останешься.
— Я не ухожу, как он, — ответила Клава. — Я не исчезаю без слов. Я говорю. Я объясняю. Я знаю, что ты чувствуешь.
Мать усмехнулась, но глаза блеснули.
— Знаешь…
— Не всё, — согласилась Клава. — Но кое‑что — да.
Она сделала вдох.
— Мам, ты всю жизнь жила в одном и том же городе, в одной и той же квартире. Ты умеешь так: пустить корни и держаться. Я — нет. Я, наверное, больше в него. Мне нужно уехать из Москвы, я здесь чахну, честное слово.
— В табор поедешь, — с горечью сказала мать.
— Не в табор, — покачала головой Клава. — Я хочу его отыскать - живой он или ... нет.
Повисла пауза.
— Ты думаешь, я тебя держать буду? — вдруг спросила мать. — Под замок посажу?
— Нет, — сказала Клава. — Я думаю, тебе будет больно.
Мать задумалась, опустила взгляд в тарелку, где на дне плавала одинокая картофелина.
— Будет, — призналась она. — Но знаешь, как ещё больнее? Видеть, как человек живёт не свою жизнь.
Эти слова прозвучали так неожиданно, что Клавдии понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что она услышала.
— Ты… так про себя говоришь? — осторожно спросила она.
Мать пожала плечами.
— Я про нас обеих говорю, — вздохнула. — Я вон на твоего папашу всю молодость променяла. Думала, что если я останусь, то хоть что‑то стабильно будет. А он всё равно ушёл.
Она подняла глаза.
— Может, если б я тогда тоже рискнула, как ты сейчас, всё по‑другому было бы.
Клавдия молчала.
Не потому, что нечего было сказать, а потому, что любые слова казались лишними рядом с этим признанием.
— Ты боишься? — спросила мать.
— Очень, — честно ответила Клава.
— А всё равно хочешь?
— Да.
Мать кивнула, будто именно этот ответ и был для неё решающим.
— Тогда поезжай, — сказала она. — Пока боишься и хочешь одновременно.
Клавдия вдруг вспомнила свою внутреннюю реплику: «А может просто съездить на разведку?»
И поняла, что в этом «съездить» уже мало разведки и много — настоящего переезда.
— Я не прошу тебя радоваться, — тихо сказала она. — Я прошу… не делать вид, что этого разговора не было.
— Я старая, но не дура, — фыркнула мать. — Видеть — вижу.
Она вытерла руки о полотенце, встала, пошла к шкафу в прихожей.
Порылась на верхней полке, достала старую, чуть потрёпанную дорожную сумку.
— На, — поставила её на стул рядом с Клавдией. — Твоя ещё школьная. Помнишь, ты с ней в лагерь ездила?
— Помню, — сказала Клава, проводя по сумке ладонью.
— Вот и езжай теперь в свой… приют, — сказала мать, скрещивая руки. — Только ты мне не пропадай. На связи всегда будь.
Она говорила резко, почти сердито, но в этих словах не было запрета — только страх и попытка с ним справиться.
— Не пропаду, — пообещала Клава.
Мать кивнула, пошла к плите, включила чайник — как будто этим ставила точку в разговоре.
— Чай будешь?
— Буду. Кстати, мам, ты знала, что у отца отец был наполовину цыганом?
- Нет... Ах, вот откуда эта страсть к свободе...
продолжение следует