Луна, холодная и выщербленная, как старинный серебряный рубль, висела в февральском небе, заливая бледным, безжизненным светом комнату. В этой призрачной синеве резко поднялась с кровати Вера Андреевна Торопова.
– Всё, сил моих больше нет! – вырвалось у неё хриплым, сорванным шёпотом, в котором копилась ярость трёх бессонных ночей.
Она сидела, вцепившись пальцами в край одеяла, всем существом прислушиваясь к тому, что творилось над головой. На чердаке, под самой крышей старого деревенского дома, оторвалась петля у грубой деревянной дверцы. Полотно перекосилось, зияя в темноту, и теперь, повинуясь каждому порыву пронизывающего февральского ветра, оно жило своей жутковатой, механической жизнью. То раздавался оглушительный, сухой удар – будто кто-то огромный и невидимый с размаху хлопал тяжёлой книгой. То – протяжный, визгливый скрип, от которого по коже бежали мурашки, скрежет гвоздя по нервам. Скрип-хлоп, скрип-хлоп… Монотонный, неумолимый, сводящий с ума.
Вера Андреевна обернулась к супругу. Пётр Иванович спал на спине, ровно и глубоко, его крупное лицо в лунных бликах было безмятежным, дыхание – размеренным и спокойным. Этот контраст между её измотанностью и его безграничным покоем возмутил её до глубины души.
– Вот, а этот спит, хоть бы что ему, – прошипела она, глядя на мужа с немым укором. – Из пушки не разбудишь. Только и способен, что храпеть да отмахиваться.
Она уже подняла руку, чтобы толкнуть его, но замерла. Ночь, глухая, морозная. Крыша обледенела. Не полезешь же сейчас, впотьмах… Вздохнув с таким чувством, будто этот вздох вытянул из неё последние остатки сил, Вера Андреевна махнула рукой, сдаваясь.
– Ладно, до завтра теперь. Куда же это – в ночь? Тебя и днём-то не допросишься… Ух, Петя, – она тихонько погрозила ему кулаком в лунном свете, и в этом жесте была не злоба, а привычная, накипевшая за долгие годы досада. – Уж завтра ты у меня не отвертишься!
Но утро наступило мучительно медленно. Каждый новый скрип и каждый новый удар отдавались в её напряжённом сознании, не давая и на минуту погрузиться в забытье. Она ворочалась, куталась в одеяло с головой, но назойливый звук, казалось, проникал сквозь любые преграды. Мысли путались, вспоминались все мелкие обиды и недоделки, которые копились годами, и эта злосчастная петля стала каплей, переполнившей чашу терпения.
Едва в восточном окне забрезжил первый серый свет, размывающий густую тьму, Вера Андреевна не выдержала.
– Петя! Петя! – Она принялась решительно толкать мужа в бок, уже не церемонясь. – Вставай! Ну, сколько можно дрыхнуть, как сурок? Просыпайся!
Пётр Иванович мычал, отмахивался, пытаясь уцепиться за остатки сна.
– М-м? Что случилось-то? Пожар? – наконец, пробурчал он, открывая один глаз.
– Вставай, говорю! Лентяй несчастный! Петя, ну сколько тебя просить можно? Невозможно же! Совсем невмоготу! – Голос её звенел от накопившегося раздражения и недосыпа.
– Ой, нежная какая, – кряхтя, приподнялся Пётр Иванович, потирая лицо ладонями. – Прям так уж и невмоготу. Я вообще внимания не обращаю на этот скрип. Спится – и слава Богу.
– Да, я уж вижу, как не обращаешь! Спишь, как убитый, позавидовать можно твоему сну! – всплеснула руками Вера Андреевна.
– Чему завидовать-то? – внезапно огрызнулся муж. – Тому, что я к старости лет глуховат стал? Я всю жизнь на заводе проработал, в литейном цеху! Грохот там стоял такой, что слова не слышно было. Я норму, сама знаешь, в полтора раза перевыполнял, чтобы семью прокормить! Не то, что ты на своём складе сидела, тетрадки да карандаши с полки на полку перекладывала.
Вера Андреевна вспыхнула. Она знала, что это несправедливо, знала, как выбивалась из сил, возвращаясь с работы.
– Да, конечно, это тебе только кажется, что лёгкая! Порой домой приходила – ни рук, ни ног не чувствовала. Но не роптала, нет! А ты мне зубы-то не заговаривай. Пойдём дела делать. Петлю надо менять, слышишь? Третью ночь не сплю, все нервы расшатались.
– Это что ж я, на голодный желудок работать должен? – заартачился Пётр Иванович, с наслаждением потягиваясь. – Нет уж. Пока не позавтракаю – никуда не пойду. У меня от голода там, на крыше, голова закружится, и свалюсь я тогда, не ровен час. Ты же знаешь, что высоту я не жалую, а уж с голодухи – тем более ничего хорошего не выйдет.
– Начинается… – с горькой усмешкой проговорила жена. – Вечный твой концерт. На голодный – голова кружится, на полный – тяжело, полежать надо. Да и какая там высота? Дом-то у нас не девятиэтажный…
Она отвернулась к окну, за которым медленно светлело. Потом её осенила мысль, показавшаяся спасительной.
– Верочка, знаешь что? – сказал Пётр Иванович, словно угадав ход её мыслей, но повернув их в свою сторону. – Давай дождёмся, когда зятёк наш, Дмитрий, приедет. Он молодой, ловкий. Ему что стоит на крышу залезть? Вмиг починит.
– С ума спятил, старый? – обернулась Вера Андреевна. – Они с Людкой только через неделю будут. Ты слышишь? Через неделю!
– Ну, и что? Всего неделя. Подержимся как-нибудь.
В его тоне звучала такая непоколебимая лень, что в Вере Андреевне что-то надломилось.
– Всё. Как знаешь, – сказала она тихо и очень чётко. – Я собираю вещи и уезжаю на недельку к сестре, в город. А ты крутись здесь один. Готовь себе, за курами да поросятами смотри, полы мой. Надоел ты мне, Пётр Иванович. Опостылел со своей ленью. До самых печёнок опостылел.
Она видела, как его лицо изменилось, но было уже поздно.
– Ну и отправляйся! – рявкнул он, обидевшись всерьёз. – Катись, куда хочешь! Напугала! Без тебя управлюсь, не впервой. – И чтобы показать полное пренебрежение, он с театральным спокойствием включил телевизор, где уже начинался утренний эфир, и улёгся на диване, подложив под голову валик.
Это спокойствие добило её. Вера Андреевна молча выдвинула старенький чемодан и начала резкими, размашистыми движениями складывать в него вещи. Шум над головой, казалось, только усилился, издеваясь над ней. И тогда, не в силах более терпеть, она выдавила:
– А пойду-ка я лучше за Васькой Немым схожу. Он на все руки мастер. Денег ему заплачу – и починит. Делов-то.
– Богачка нашлась! – Пётр Иванович приподнялся на локте, и в его глазах вспыхнул не шутливый, а самый что ни на есть злобный огонёк. – Денег она заплатить собралась! А мы копим, копим каждую копейку, чтобы воду в дом провести, мечтаем, как будем краны открывать. А она за ерунду какую-то, за десять минут работы, платить собралась! Васька твой сдерёт втридорога, уж я-то его знаю, хитреца!
– Не хочешь делать сам, пойду, значит, за Васькой! – уже почти кричала Вера Андреевна, хлопая дверцей шкафа. – Что мне ещё остаётся? Если б могла, сама бы давно всё сделала, только не обучена я работе вашей, мужицкой!
– Вот ведь прицепилась, как репей! – Пётр Иванович вскочил, и его лицо покраснело. – Всю душу вынула этой чёртовой петлёй! Собралась к сестре – вот и поезжай, не задерживаю!
Он резко повернулся к телевизору, спиной к жене, всем видом показывая, что разговор окончен. Окончен бесповоротно. Вера Андреевна, с горящими щеками и дрожащими руками, упаковала чемодан, щёлкнула замками. В доме стояла тяжёлая, густая тишина, нарушаемая лишь дикторским голосом из телевизора и этим вечным, проклятым: скрип-хлоп, скрип-хлоп…
– Что разлёгся-то? – бросила она, уже одетая, с сумкой в руках. – Иди, курам и поросятам дай, завтрак себе готовь. Привыкай. На целую неделю один остаёшься.
Пётр Иванович молчал, уставившись в экран.
– Совсем оглох, что ли? Или я не к тебе обращаюсь?
Молчание длилось ещё несколько невыносимых секунд. Потом он с силой шлёпнул ладонью по своему колену, выругался и поднялся.
– Твоя взяла, начальница! – проворчал он сквозь зубы. – Починю я эту дьявольскую петлю, будь она неладна! Покоя не будет от тебя иначе. Пойдём в сарай, лестницу тащить.
– Погоди, Петя, погоди! – лицо Веры Андреевны мгновенно просияло, все тучи как ветром сдуло. Она отставила чемодан с такой лёгкостью, будто он был набит пухом. – Сейчас я живо всё сделаю! Живность накормлю, завтрак тебе приготовлю хороший. А уж потом займёмся делом. Ты только не серчай!
Она засуетилась, забегала по дому и двору, излучая такую энергию, словно и не было только что тяжёлой ссоры. Пётр Иванович, мрачный и недовольный, сидел за столом, когда она поставила перед ним парное молоко, яичницу и душистый, только что испечённый на скорую руку пирог.
– Петя, ты плотно не завтракай, – заботливо сказала она, садясь напротив. – Перекуси немного, а то тяжело тебе на крышу будет подниматься. А уж в обед накормлю я тебя до отвала, царским обедом!
Он ковырял вилкой в тарелке, но гнев понемногу таял.
– Щец моих любимых, с кислинкой, приготовишь?
– Приготовлю, Петенька, всё, что захочешь, приготовлю! – Она потянулась через стол и погладила его по руке. – Только почини, родной. Сил моих больше нет этот вой слушать. Будто не дверца, а неупокоенная душа там скрипит.
Лестницу к крыше приставили с трудом. Земля была подмёрзшая, ножки скользили. Пётр Иванович, облачённый в старый рабочий ватник и шапку-ушанку, сделал первый шаг на скрипящую перекладину. Он был уже не молод, тело потеряло былую лёгкость, каждое движение давалось с осмотрительностью.
– Аккуратнее, Петенька, аккуратнее! – Вера Андреевна, закинув голову, в напряжении следила за каждым его шагом. – Как бы лестница не поддалась! Крепче держись!
– Да что ж у вас, у баб, языки-то как помело! – донёсся сверху его ворчливый голос. – Любите вы всё под руку говорить! Не услышишь от вас доброго слова в такой момент.
– Что, Петенька? – переспросила она, приставив ладонь к уху. – Не слышу я! Говори громче, дверца эта окаянная хлопает, ничего не разберу!
– Сказал бы я тебе, да обидишься, – бормотал себе под нос Пётр Иванович, цепляясь за обледеневшие перекладины. – Опять вещи собирать начнёшь… Чёртова петля…
Наконец, он добрался до края крыши, ухватился за водосток, занёс ногу и ступил на шифер. Вера Андреевна замерла, затаив дыхание. В этот миг ветер, до того порывистый, будто сжалился, стих. Наступила короткая, звенящая тишина. И в этой тишине Пётр Иванович, сделав неосторожный шаг в сторону злополучной дверцы, поскользнулся на наледи.
– А-а-а!!! – его крик, короткий и полный неподдельного ужаса, прорезал морозный воздух.
Раздался глухой, мягкий удар, потом шуршание.