РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Слух прошел по деревне тихо, но верно, как подземный толчок.
Не кричали о нём на улицах, не обсуждали у колодца — шептались за заборами, на кухнях, в тёмных сенях.
Шёпот был липким и зловещим: «Степан Дашку отдубасил. В кровь. Застукал, говорят, письмо какое-то писала или не то прочитал…»
Детали обрастали нелепыми подробностями, но суть оставалась чёрной и тяжёлой: из-за чего-то, связанного с неверностью.
Колька узнал об этом не сразу.
Он почувствовал. Как животное чувствует грозу. В воздухе появилось напряжение, и взгляды, которые на него бросали, стали ещё острее, ещё многозначительнее.
Не просто «проклятый», а «виновник». Ему передали эту новость виноватым шёпотом, когда он заходил в сельмаг за гвоздями.
Продавщица, тётка Зина, смотря мимо него, бросила: ,, Степана вчера в участок увезли, ночь отсидел. Дашка, бедная, в больнице в районе…». Он не стал ничего спрашивать.
Просто кулаки в карманах его телогрейки сжались так, что ногти впились в кожу.
Дома его ждала Полина.
Не у печи, не за работой — она стояла посреди горницы, бледная, как полотно, и смотрела на сына широко открытыми, полными ужаса глазами.
— Колька… — выдохнула она, и голос её сорвался. — Слышал?
— Слышал, — глухо ответил он, сбрасывая шапку.
— Это… это не из-за тебя? Скажи, ради Бога, не из-за тебя?!
В её вопросе была не злоба, а животный страх.
Страх, что её худшие кошмары сбываются, что сын не просто повторяет путь отца, а прокладывает свой, ещё более страшный — путь разрушителя чужих жизней.
Колька посмотрел на мать, и сердце его упало.
Он видел, как она мгновенно постарела.
— Нет, мам. Клянусь тебе. Ничего такого не было. Ни писем, ни… ничего.
Он сказал правду.
Но он не сказал всей правды.
Не сказал про ту тропу над оврагом, про её протянутую руку, про свою собственную, не укрощённую до конца страсть.
И эта недоговорённость висела между ними тяжёлой пеленой. Полина не поверила до конца.
Она видела, как он потупил взгляд. Она медленно покачала головой, и слёзы, наконец, хлынули из её глаз — тихие, безнадёжные.
— Ой, сынок, сынок… в какую пропасть ты заглядываешь… — простонала она и, не в силах больше стоять, опустилась на лавку.
Именно в этот день, когда его мир трещал по швам, он снова встретил Асю у колодца.
Она набирала воду, и, увидев его, не испугалась, не отвела взгляд, а улыбнулась своей тихой, ясной улыбкой.
— Здравствуйте, Николай.
Её голос был свежим, как этот утренний воздух.
В нём не было ни капли шепота, осуждения, страха. Она жила в параллельном, светлом мире, куда не долетали сплетни.
— Здравствуйте, — пробормотал он, взявшись за тяжёлый ворот, чтобы помочь.
Он работал молча, сосредоточенно, чувствуя на себе её спокойный взгляд.
И в этом взгляде не было ничего, кроме чистой, непорочной симпатии.
Она видела в нём не «сына Павла», не «соблазнителя», а просто сильного, красивого парня, который помог ей однажды.
Её любовь (а это уже была любовь, он чувствовал) была как первый снег — легка, чиста и совершенно не приспособлена к грязи и жестокости настоящего мира.
Она предлагала ему спасение, выход в тот светлый параллельный мир. Но чтобы принять его, нужно было отряхнуть с ног всю ту чёрную, липкую глину, в которой он увязал. А он чувствовал, что прирос к ней.
— Спасибо, — сказала Ася, когда ведро было наполнено. — Вы сегодня… какой-то другой. Озабоченный.
— Работа, — отмахнулся он.
— Нет, — она мягко покачала головой. — Не работа. Что-то болит. Здесь, — она чуть прикоснулась пальцами к своей груди, к сердцу. —
У меня так бывает, когда мама грустит. Я всегда чувствую.
Её проницательность испугала его. Он кивнул, не в силах соврать прямо в эти ясные глаза.
— Да, Ася. Что-то болит. Но пройдёт.
— Надеюсь, — искренне сказала она и, взяв ведро, пошла прочь, обернувшись один раз и снова улыбнувшись ему.
Эта улыбка была как луч света в тёмном лесу. Красиво, но до него не дотянуться.
В тот же день они с Петькой косили отаву на дальнем лугу.
Работа была адская, солнце палило, пот заливал глаза.
Колька работал с каким-то ожесточением, вгрызаясь в землю косой, будто хотел вырубить ею все свои мысли. Петька, понимая, молчал.
И тут на краю поля появилась она. Даша.
Шла не по дороге, а прямо по стерне, с пустыми руками.
Она была одна. И даже издалека было видно. Видно синее, с багровым отливом пятно вокруг её левого глаза.
Синяк был страшный, свежий, говорящий о сокрушительной силе удара.
Колька замер, выпустив рукоять косы.
Кровь отхлынула от его лица. Он смотрел, как она, не сворачивая, идёт прямо на них. Вернее, на него. Петька ахнул и замер, как вкопанный.
Она подошла почти вплотную.
Её лицо, кроме синяка, было белым и каменным.
Глаза, те самые, тёмные и страстные, теперь были пустыми, выжженными.
Она посмотрела на Кольку. Долго, не мигая. В её взгляде не было ни упрёка, ни мольбы, ни любви.
Было лишь ледяное, окончательное понимание и… что-то похожее на предупреждение.
Молчаливый урок, выбитый на её плоти. «Вот до чего может довести наша с тобой игра. Вот цена».
Потом её губы дрогнули, словно она хотела что-то сказать, но не смогла.
Она резко развернулась и пошла обратно, оставляя их стоять среди скошенной травы под палящим солнцем.
Колька не мог оторвать глаз от её удаляющейся спины.
Этот синяк на её лице был страшнее любых слов. Он был печатью. Печатью вины, которой теперь на нём самом не смыть.
Он отвернулся, схватился за косу, но руки дрожали так, что он не мог удержать рукоять.
— Господи… — прошептал Петька. — До чего же…
— Молчи, — хрипло прервал его Колька. — Просто молчи.
Вечером в доме Кольки царила гробовая тишина.
Сам он сидел на лавке в сенях, уткнувшись головой в колени.
В горнице слышался приглушённый, монотонный голос бабки Насти. Она не ворчала — она причитала. Старинным, заупокойным напевом, от которого стыла кровь.
— Ой, внучек мой, кровинушка… За что тебе такие муки? За какие грехи наши тяжкие?..
Змею подколодную на пути встретил… Ой, сгубили дитятко, сгубили… Чёрные глаза, окаянные…
Она причитала над ним, как над покойником, будто видя в этом избиении Даши лишь первый акт трагедии, которая вот-вот обрушится на её внука.
И в эту самую минуту, словно подстроившись под её плач, на пороге появилась соседка, тётка Матрёна, главная новостница на деревне.
Лицо её было озабоченно-сочувствующим, а глаза бегали с хищным любопытством.
— Ой, Настасья, Полина… — начала она, понизив голос до тайного шёпота.
— Вы небось про Степаниху уже знаете? Ужас-то какой… А я, вот, новость страшную узнала. Про Павла-то вашего, Колькина батюшку.
Полина, сидевшая у печи, резко подняла голову, как раненый зверь.
— Матрёна, не надо…
— Да нет, ты послушай! — соседка, не смущаясь, втиснулась в избу. —
Оказывается, он там, в городе-то, не просто сбег. Он… — она ещё больше понизила голос, — он тоже с замужней связался! Вот как!
Муж той, городской-то, его и выследил, да так отделал, что Павел потом полгода по больницам провалялся. А потом и помер, говорят, от тех побоев не оправился.
Вот оно как! Грех-то какой! И ведь всё повторяется, до чего ж мистика-то!
Она произнесла это с каким-то почти торжествующим ужасом, наслаждаясь произведённым эффектом.
Полина побледнела ещё больше, схватившись за сердце. Бабка Настя перестала причитать и смотрела на Матрёну остекленевшим взглядом, будто видя перед собой не соседку, а саму судьбу в образе злорадной старухи.
Колька, в сенях, слышал каждое слово.
Он не двигался. Казалось, будто все части пазла с грохотом встали на свои места, образуя ужасающую, законченную картину.
Отец. Замужняя женщина. Побои. Смерть. И теперь — он. Даша. Степан. Синяк на её лице. Это было не просто совпадение.
Это был рок. Проклятие, которое бабка когда-то накликала на отца, вернулось бумерангом и настигало теперь его, сына.
Оно висело в воздухе избы, густое, удушающее, наполненное старушечьими причитаниями и ядовитым шипением сплетни.
Он закрыл глаза, но от этого стало только темнее. Теперь бежать было некуда. Тень отца наконец накрыла его целиком.
Тётка Матрёна ещё не договорила, выжидающе глядя на Полину и бабку, но тут тяжёлая дверь из сеней с грохотом распахнулась.
В проёме стоял Колька. Не тот уставший парень, что пришёл с поля, и не растерянный юноша.
Он горел. Глаза его, всегда такие яркие и насмешливые, теперь были тёмными, как угли, а лицо искажено такой холодной, бешеной яростью, что у Матрёны отнялся язык.
— Вон, — произнёс он хрипло, негромко, но так, что слово прозвучало как щелчок кнута.
— Колька, что ты… — начала было соседка, отступая на шаг.
— ВОН ИЗ МОЕГО ДОМА! — рванул он голосом, от которого задрожали стекла в окнах.
Он шагнул вперёд, и его фигура, заполнившая собой проём, казалась нечеловечески огромной. — Гадюка подколодная! Не трави свою отраву здесь! Не смей про отца! Не смей про нас! УБЕРИСЬ!
Он не кричал, он метал гром.
Матрёна, побледнев, схватила свой платок и, бормоча что-то невнятное, почти побежала к двери, задевая плечом притолоку.
Колька проводил её до порога и с такой силой захлопнул дверь, что со стены упала лубочная картинка.
В избе воцарилась оглушительная тишина.
Бабка Настя перестала причитать и смотрела на внука с новым, почти испуганным уважением.
Полина беззвучно плакала. Колька стоял, тяжело дыша, его плечи ходили ходуном. Вся накопленная за годы обида, горечь, страх перед проклятием и сплетнями вырвались наружу единым, разрушительным потоком.
На следующее утро, когда Колька шёл через деревню к конюшне, его путь преградил Степан.
Бригадир, вернувшийся из участка, стоял посреди дороги, широко расставив ноги. Лицо его было багровым от злости и выпитого с горя.
— А, погань! — зарычал он, увидев Кольку. — Идёшь? Иди, иди ближе. Погляжу я на тебя, сучьего сына.
Колька остановился в двух шагах. Внутри всё сжалось в холодный, твёрдый комок.
Страха не было. Была лишь ледяная пустота и готовность.
— Чего поглядеть-то хочешь, Степан? — спокойно, слишком спокойно спросил он.
— Рожи моей? Так она на месте. Синяков, что ли, хочешь добавить? Как на своей жене?
Степан аж поперхнулся от такой наглости.
Он ожидал увидеть виноватого, испуганного пацана.
— Я тебя, щенка, на куски порву! — прошипел он, делая шаг вперёд. — Из-за тебя дом развалился! Из-за тебя!
— Из-за меня? — Колька не отступил ни на сантиметр.
Он поднял голову и посмотрел Степану прямо в глаза.
В его синих глазах горел тот самый, роковой огонь, который так пугал бабку.
— Ты сам свою семью развалил. Своим гневом. Своими кулаками. А я… я просто прошёл мимо. Или ты думаешь, я тебя боюсь?
Он сделал шаг навстречу, и теперь они стояли нос к носу.
— Ну так что, Степан? Пойдём драться, что ли? — его голос был тихим и чётким, как удар ножа о лёд.
— Я не против. Только учти — я не Дашка. Отдубасить меня просто так не выйдет.
Степан замер.
Он смотрел в эти глаза, в которых не было ни страха, ни задора, лишь холодная, смертельная решимость.
Он увидел не мальчишку, а мужчину, который уже ничего не боится.
И этот взгляд отрезвил его лучше любой пощёчины.
Злость из его лица начала уходить, сменяясь растерянностью, а затем — трусливой оглядкой по сторонам.
Драться с озверевшим, отчаявшимся Колькой, который, кажется, только этого и ждал, было безумием.
— Чёрт с тобой, — пробормотал он, вдруг сникнув, и отступил, давая дорогу. — Проваливай. И чтоб я тебя больше не видел.
Колька медленно, не спуская с него глаз, прошёл мимо.
Его спина была прямой, но внутри всё дрожало от адреналина. Он победил. Но победа эта была горькой, как полынь.
Вечером того же дня, когда он возвращался через пустырь за околицей, из-за старой баньки вышла Даша.
Она была без платка, волосы растрёпаны, а на лице, помимо синяка, — следы безумного, отчаянного решения.
— Колька! — бросилась она к нему, цепляясь за его рубаху дрожащими руками.
— Колька, слушай… он всё знает! Всё кончено! У меня ничего не осталось, только ты! Увези меня! Куда угодно! Сегодня же! Мы можем…
Она говорила быстро-быстро, почти истерично, её глаза метались.
В них был уже не огонь страсти, а паника зверя, загнанного в угол.
Она вцепилась в него, как утопающий.
— Брось, Даш, — тихо, но твёрдо сказал он, пытаясь осторожно освободить свою руку. — Одумайся.
— Нет! Не могу без тебя! — она вцепилась мёртвой хваткой.
— Ты же хотел! Я видела! Это она, эта городская стерва, тебя смутила! Она тебя уведёт, а я…
— Даша! ХВАТИТ! — он рванул руку, и её пальцы соскользнули.
Он отступил на шаг, отгораживаясь от неё этой дистанцией.
— Отстань от меня. Прошу тебя. Ты видишь, к чему это привело? Крови, слёзам, позору. Я не хочу этого. Я не могу. И… я не люблю тебя. Пойми же наконец.
Он сказал это последнее не со злостью, а с бесконечной усталостью и жалостью.
Слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные.
Даша замерла. Всё напряжение спало с её лица, сменившись пустотой.
Она смотрела на него, будто впервые видя. Потом медленно кивнула, обняла себя за плечи, как от холода, и, не сказав больше ни слова, повернулась и побрела обратно, к темнеющим избам, к своей сломанной жизни.
Колька смотрел ей вслед, и в груди у него не было облегчения, лишь тяжёлый, холодный груз совершённой жестокости, пусть и необходимой.
Дома его ждало нечто неожиданное. Полина сидела за столом, а перед ней лежал потрёпанный конверт с городским штемпелем.
В руках она сжимала листок в линейку, исписанный неровным мужским почерком. Лицо её было загадочным — не плакала, не злилась, а будто окаменела.
— Пришло, — сказала она глухо, не глядя на сына. — От него. От Павла.
Колька осторожно подошёл. Она протянула ему письмо.
«Полина, здравствуй. Пишу тебе, наверное, слишком поздно. Давно собирался, да всё руки не доходили, а теперь, видно, смерть торопит. Болею я сильно. Так что пишу, пока могу. Прости меня. Не за то, что ушёл — я и сам себя за это не прощу. А за то, что оставил тебя одну с ребёнком. За подлость. Я тогда струсил, испугался этой ответственности, этой деревенской жизни навек.
Думал, в городе свобода найдётся. Не нашлась.
Только тоска. И твои глаза вижу перед сном. Сыну… Коле, если живёт с вами , передай, что отец его — последняя сволочь. И пусть он будет умнее. Пусть держится за свою землю и за тех, кто его любит по-настоящему. Прости, если сможешь. Павел».
Колька дочитал и поднял глаза на мать.
По её неподвижному лицу текли слёзы, но она даже не пыталась их смахнуть.
Она плакала не от горя, а от того, что пришло наконец это покаяние, и оно уже ничего не могло изменить.
— Вот и всё, — прошептала она. — Оказался не ветрогон… а просто слабый, испуганный человек. И умер один.
Ночью Колька слышал, как она ворочалась за перегородкой и тихо всхлипывала в подушку.
Плакала она, наверное, не по Павлу, а по той молодой, наивной Полине, которая когда-то поверила в «песню».
И по тем годам, что прожила с тенью предателя. Письмо не сняло проклятия, но придало ему человеческое, жалкое измерение. Отец был не демоном, а трусом. И это было, пожалуй, страшнее.
На следующий день, не в силах оставаться в этой давящей тишине дома, Колька ушёл с Петькой в ночное — стеречь табун колхозных лошадей.
Они разожгли костёр на краю большого луга. Ночь была тёмной, звёздной, бесконечно глубокой. Запах дыма, тёплой земли и свободы.
Долго молчали, глядя на языки пламени.
— Письмо пришло, — наконец сказал Колька, не глядя на друга. — От отца. Кается. Умирает.
Петька присвистнул.
— Вот дела… И что теперь?
— Не знаю, — честно ответил Колька. — Будто гром грянул, а дождя нет. Пусто. И про Дашку… я её окончательно оттолкнул. Видел её сегодня — как призрак ходит.
— Может, и к лучшему, — осторожно заметил Петька. — Огонь, он и согреет, и спалит дотла.
— А Ася… — продолжил Колька, словно не слыша.
— Она как будто с другой планеты. Чистая. Я к ней потянулся, а сам… я весь в этой грязи, Петь. В сплетнях, в этой истории. Разве я ей пара?
— Ты не грязь, — твёрдо сказал Петька. — Ты просто попал в бурю. И сейчас ты в самой её середине. Но буря пройдёт. Обязательно пройдёт. И видно будет, кто ты есть на самом деле.
Колька посмотрел на друга, и впервые за много дней уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.
Не той, ослепительной и публичной, а настоящей, немного горькой и благодарной.
— Спасибо, брат.
— Не за что, — Петька бросил в костёр сучок, и искры взвились к самым звёздам. — Давай лучше чайник повесим. И помолчим немного.
И они молчали.
Сидели у костра, два друга в огромной, тёмной степи, под небом, усыпанным чужими мирами.
И в этой тишине, нарушаемой лишь треском огня и фырканьем лошадей, была своя правда и своя надежда. Буря ещё не прошла, но уже было понятно, что Колька её переживёт. Потому что он — не отец. Он — Колька. И он не один.
. Продолжение следует....
Глава 5.