Главы бестселлера от крупнейшего российского издательства АСТ "AMERICAN'ец. Жизнь и удивительные приключения авантюриста графа Фёдора Ивановича Толстого".
Лихо закрученный сюжет историко-приключенческого романа опирается на мемуары первой трети XIX века и документальные материалы первого кругосветного путешествия россиян в 1803-1806 годах.
Карета обер-прокурора Резанова неспешно катилась от особняка по Литейному проспекту.
Неспешно потому, что Николай Петрович рассудил так: раз уж он решил нынче не ездить в должность, а развлекаться — заодно хоть немного с Петербургом попрощается. Впереди такая круговерть — не продохнёшь. Придётся поспешить с передачей дел в Сенате и углубиться в подготовку экспедиции: до начала похода остаются считаные дни.
По левую руку проплыл Итальянский сад. Резанов приподнялся на подушках кареты и отодвинул с окна шторку.
В саду царила суета: на месте вырубленных деревьев рабочие рыли землю и били сваи. Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна пожелала выстроить в саду больницу для бедных. Сын её, нынешний император Александр, не возражал: климат в Петербурге дрянной; народ болеет и мрёт без счёта... Мариинская больница — дело нужное! Архитектором наняли Джиакомо Кваренги, и старый итальянец энергично принялся за работу. Николай Петрович не зря дневал и ночевал в Сенате: пожалуй, все нынешние городские прожекты он знал назубок.
Надобно запомнить имперскую столицу такой, какой он оставляет её. Ведь неизвестно, когда и каким увидится город по возвращении... В Петербурге днями будет праздник: ровно сто лет прошло с тех пор, как основал его государь Пётр Алексеевич! Пышные торжества обер-прокурор ещё, конечно, застанет. Но праздничное веселье — это одно, а строительство, охватившее столичный центр, — совсем другое. Балаганы и декорации вскоре после гуляний разберут, но дома останутся. Пусть не навеки — всё равно надолго.
На углу Литейного с Невским проспектом сновало множество людей: кипела жизнь на Вшивой бирже. Сюда, к большому перекрёстку, со всех концов города стекались подённые рабочие в надежде на подряд. Николай Петрович приметил уличного цирюльника: усадив клиента прямо на тумбу тротуара, под зубоскальство бездельных подёнщиков тот ловко орудовал гребешком и щёлкал ножницами, сыпля волосы наземь.
Карета повернула направо по Невскому, в сторону Адмиралтейства. Стекло в окне было приспущено, и в щель потянуло свежим ветерком с Невы. Глупая вышла затея — отказаться от париков, подумал обер-прокурор. Как раньше было удобно! И при Екатерине, и при Павле... Хоть ты плешивый, хоть волосы год не мыл — кому какое дело? Надел с утра парик — и славно: ходишь день-деньской в аккуратной идеальной причёске, и в голову не дует.
В прежние времена домашний куафёр колдовал над париком Николая Петровича, пока барин спал. А теперь, при государе Александре, никуда не денешься: каждый день приходится терпеть, пока тебе волосы в порядок приведут.
Первое время Резанов среди служебных дел вдруг обмирал и хватался за голову, решив, что забыл надеть парик. Чай, привык за двадцать-то пять лет!
Но меняется не только мода — меняется город. Впереди, на углу с Садовой, высится только-только построенная Публичная библиотека — первая в России, детище императора Павла. Ещё дальше, за Гостиным двором, заканчивают сооружать башню при городской Думе. Скоро власть будет видно издалека — и сама власть сможет поглядывать свысока на Петербург. А ещё дальше — Резанов знал это, хоть и не мог увидеть — на месте разобранной церкви Рождества Богородицы возводили грандиозный Казанский собор, которому надлежало соперничать с собором Святого Петра в Риме... Менялась, на глазах менялась столица империи!
Кучер потянул поводья. Рысаки послушно свернули налево, и карета покатила прочь из города вдоль берега реки Фонтанки, не доезжая Аничкова дворца. За дворцом строятся торговые ряды, вспомнил Николай Петрович. Всё тот же неутомимый Кваренги... В голове промелькнули ещё несколько прожектов, с которыми обер-прокурор так или иначе знакомился по службе в Сенате. Но стоило увидеть на Фонтанке баржу, которая волокла доски со сваями для строительства, как мысль перепрыгнула на предстоящий вояж в Америку: о Японии думать не хотелось.
В том и состоял прожект Крузенштерна, который так приглянулся императору Александру и который подхватил Резанов. Возить грузы по воде проще и дешевле. Обойти на кораблях полмира и доставить в русские поселения на Аляске множество товаров, в которых там острейшая нужда, а обратным путём привезти драгоценные меха — как ни странно, должно получаться быстрее и не дороже, чем тот же путь по суше.
Вот и к Аничкову дворцу тянутся баржи по Фонтанке, а не вереницы обозов по Невскому проспекту. И пудожский камень для Казанского собора везут по речке Кривуше, ставшей Екатерининским каналом: как-никак, Петербург — речная и морская столица! Для того и основал его сто лет назад первый российский император, чтобы получить выход к морям и океанам. А потому не только праздновать надобно такое событие, но и пользоваться плодами государевых трудов.
Навстречу проехал старый экипаж. Из окна высовывался и крутил головой по сторонам какой-то молодец. Николаю Петровичу бросились в глаза его пушистые кошачьи бакенбарды — и вензеля на дверцах кареты. Карета принадлежала князю Львову.
Настроение у Резанова тут же испортилось: в памяти всплыл рассказ Огонь-Догановского об утрешнем происшествии. Проучить князя не удалось, француз и его шар благополучно достигли столицы, да ещё невесть откуда взявшийся американец порубил разбойничков, подосланных Поляком.
Чёрт возьми, даже плёвое дело некому доверить! Львов должен бы сейчас зализывать раны, а вместо того — отравил Николаю Петровичу прогулку, словно специально пустив по дороге свой рыдван...
От мрачных мыслей обер-прокурор отвлёкся, лишь оказавшись за городом, на Петергофской дороге. Уж больно хороши были здешние пейзажи!
Сто лет назад в этих местах Пётр Первый оделил дачами ближайших сподвижников. Полвека спустя Пётр Третий в недолгое своё правление согнал с берегов живописных речек оставшиеся финские хутора и русские деревни: Автово, Телтнис, Емельяновку... Вместо них появились новые усадьбы новых придворных, военных и сенаторов.
Николай Петрович вздохнул. Одна из дач принадлежала Петру Никитичу Трубецкому — такому же обер-прокурору, как и он сам. Да только Трубецкой был князем, а Резанов покуда не выслужил себе титула — и, стало быть, не мог держать имения под самым Петербургом. Хотя такая усадьба пришлась бы ему вполне по чину и по деньгам.
Конечно, слишком горевать не стоило: после возвращения из посольства титул графа ему обеспечен. Найдётся и место для загородной дачи — не обязательно по Петергофской дороге. Скоро здешняя земля начнёт дешеветь, рассуждал Резанов: чего ещё ждать, если молодой государь заложил по соседству Казённый чугунолитейный завод?
Тут Николай Петрович с неудовольствием подумал, что похож на Лисицу из басни Эзопа. В роскошном винограднике не дотянуться до ягод, вот и остаётся говорить — мол, зелен виноград, не очень-то и хотелось!
Резанов снова вздохнул. Пусть по обочинам сплошь и рядом трактиры да кабаки; пусть ширится завод, чадя трубами и обрастая рабочими слободками, — всё же как сладко было бы поселиться там, рядом с усадьбой Нарышкина...
А ведь можно было! И почему мысль про княгиню Дашкову не приходила в голову раньше? Княгиня возглавляла Академию наук, издавала толковый словарь русского языка, занималась литературой — и за всеми этими занятиями успевала собачиться с обер-гофмаршалом Нарышкиным, соседом своим.
Нарышкин получил роскошную усадьбу в наследство от умершего дяди — обер-шенка, хранителя царских вин. А Дашковой соседнее имение досталось по милости ближайшей подруги — императрицы Екатерины Второй. Благодарная княгиня назвала дачу Кирьяново — то есть Кириоанново, в честь святых чудотворцев Кира и Иоанна: в день их памяти Екатерина после дворцового переворота вступила на престол.
Резанов стукнул кулаком по колену. Раньше надобно было думать! Теперь-то всё равно — скоро в плавание... Отчего не снимал он Кирьяново хотя бы на лето и не жил в каменном доме на морском берегу? Ведь княгиня сдавала усадьбу внаём! Всем хорошо: Резанов поселился бы в местах, о которых мечтал; Нарышкин имел бы в соседях доброго приятеля вместо сварливой Дашковой, а старая интриганка получила бы деньги и присмотр за подарком Екатерины...
Воспоминания о сластолюбивой императрице Николай Петрович прогнал — не было в них приятности. А вот усадьбу её подруги и особенно дикий английский сад вспомнил с удовольствием. Говорили, Дашкова принимала тут самого Казанову. А чем Резанов хуже блудливого венецианца?
И Разумовский, ещё один из множества любовников Екатерины, здесь бывал. Не тот le comte Léon, что в прошлом году на Москве проиграл свою жену в карты, но всё одно родственник. Предок этих Разумовских завёл у светской публики моду на бандуристов. За много лет унылые вислоусые украинцы приелись, и в свете появилась новая музыкальная забава — цыгане. Вот и поселил их у себя Нарышкин, первым в Петербурге.
Цыгане встретили Николая Петровича ещё на въезде в усадьбу. Откуда ни возьмись, вдруг появились кудлатые ходулеходцы — кто с гитарой, кто с бубном — и зашагали рядом с каретой, потешно переставляя тонкие длинные ноги-жерди. Один шёл без ходуль, но держал на шлейке неуклюжего толстого медвежонка.
Прямая аллея вела к усадебному дому классической архитектуры — жёлтые стены, белые колонны — с цепью на невысоких столбах вместо ограды.
Уж сколько раз приезжал сюда обер-прокурор, а всё не уставал восхищаться огромным пейзажным садом: другой такой был разве что у императора. Николай Петрович любил прогуливаться берегом пруда с островами, или бродить вдоль извилистых каналов, или покойно листать газеты в одном из уединённых павильонов. Здесь же, на лужайках сада, разбил цэры — шатры свои — цыганский табор. Это были кэлдэрары — котляры то ли из румынской Валахии, то ли из Молдавии. Волей Нарышкина, пустившего кэлдэраров на свою землю, цыгане развлекали его гостей.
— Игнатов я, положим, видел. А хариты где? — шутливо поинтересовался Резанов, облобызавшись с Нарышкиным. — Зови!
Игнатом кликали чуть не каждого второго цыгана, а хариты... Цыганок не зря называли порой в честь греческих богинь красоты и женской прелести: для развлечения господ отбирали только лучших.
— Будут тебе хариты, будут, — уверил гостя хозяин, и полное лоснящееся лицо его расплылось в улыбке. — Да вот же!
Игнаты на ходулях исчезли; им на смену выпорхнула стайка девушек в ярких цветастых одеждах. Они окружили Николая Петровича. Верно — богини: блестящая харита Аглая, радостная харита Ефросинья, пёстрая харита Талия... У обер-прокурора немного закружилась голова: красавицы мелькали, словно картинки волшебного фонаря; звенели монистами, сияли глазами — и гортанно болтали наперебой.
— Молодой, красивый! Подари копеечку девушке на счастье, — говорила одна.
— Поинтересуйся, не бойся! Давай, погадаю, всю правду расскажу, — частила другая.
— Ты на вид весёлый, а в душе недовольный. Эх, красивый! Первую судьбу ты потерял, потому что вам люди помешали, — уже гадала третья, хватая Резанова за руку.
Николай Петрович вздрогнул и отстранился, но за полу сюртука его схватила четвёртая.
— Тоска твоя злее болезни, — бормотала она. — Сам не пьёшь, а как пьяный ходишь. Но будет в твоей жизни перемена хорошая, только и ты похитрее будь...
— Подите прочь! — крикнул Резанов.
— Сам же просил! — Нарышкин расхохотался и взмахом руки прогнал цыганок. — Ладно, как стемнеет — при свечах споют нам. Не пожалеешь! А я поздравить хочу тебя, Николай Петрович.
— С чем же?
— Будет, будет скромничать! — Хозяин усадьбы приобнял его и повёл к дому. — Ну какие от меня секреты? Всё знаю — и про орден, и про чин, и про титул...
— Цыганки нагадали? — попытался шутить Резанов.
С обер-гофмаршалом их познакомили больше двадцати лет назад. Когда Николай Петрович только поступил в полк, Александр Львович Нарышкин уже дослужился до капитан-поручика, будучи на четыре года старше. Вскоре государыня пожаловала его в камер-юнкеры, и с тех пор Нарышкин безотлучно состоял в свите. Знакомство не раз пригождалось Резанову: старый приятель первым узнавал многие дворцовые тайны и под настроение мог рассказать кое-что важное...
...поэтому удивляться осведомлённости Александра Львовича о своих успехах Николай Петрович не стал.
В самом деле, император перед началом экспедиции сделал его придворным — пожаловал в камергеры. Не сегодня-завтра предстояло получить и орден святой Анны первой степени: государев посланник должен голову высоко держать! Разве только о том не знал Нарышкин, что Академия наук скоро объявит об избрании Резанова почётным академиком. Но это неведение можно простить, памятуя о неладах Александра Львовича с академической фурией Дашковой.
Зато знал обер-гофмаршал, чем поразить обер-прокурора. В доме за столом, когда от цыганского хора уже звенело в ушах, Нарышкин подсел поближе к Резанову и подтолкнул в локоть, словно говоря: смотри и завидуй, что у меня есть! Перед ними явилась юная цыганка невероятной красоты. Прежние хариты вмиг поблекли и отступили, а игнаты бархатно затрепетали пальцами по струнам гитар и смычками впились в жилы скрипок.
Николай Петрович обмер. Сердце сжалось от безысходной тоски, лишь только девушка запела: никогда ещё Резанов не слышал ничего подобного. Голос её свободно скользил по нижним нотам, а потом уносился вдруг в самый верх — и словно таял там, чтобы снова зазвучать внизу. Ноты скакали, как скачут по полу рассыпавшиеся бусы, — и опять собирались в ожерелье...
Молоденькая цыганка прижимала к полной груди руки с тонкими пальцами и слегка раскачивалась, закрыв глаза и поводя плечами. Её движения завораживали сильнее, чем совершенная красота точёного лица и густые волны смоляных волос, вьющихся крупными блестящими кольцами.
Обер-прокурор ловил не то что каждый звук, а каждый вздох девушки. Ему казалось, он понимает все до единого незнакомые слова, излившиеся в печальной песне. Цыганка молилась и жаловалась, проклинала и признавалась в любви, а потом снова горевала и молилась, и снова, и снова — без конца...
Пронзительная мелодия оборвалась внезапно. Певица очередной раз вознеслась голосом в самую высь, тихо вздохнула — и запрокинула голову, словно провожая взглядом отлетевшую с последним звуком душу. Звякнув золотыми браслетами, руки её бессильно упали вниз, в складки цветастой юбки; вздрогнули мониста на груди... Всё стихло. Ни звука — словно зала обезлюдела.
Резанов боялся пошевелиться. Ледяные мурашки кололи между лопаток, по лицу текли слёзы. Не сразу он услышал в наступившей тишине треск свечей и собственное дыхание.
— Кто... это? — пересохшими губами прошептал Николай Петрович, силой сбросив оцепенение.
— Пашенька, — ответил довольный Нарышкин.
[Продолжение следует.]
Ссылка "О ГРАФЕ-АВАНТЮРИСТЕ №1"
Ссылка "О ГРАФЕ-АВАНТЮРИСТЕ №2" premium
Ссылка "О ГРАФЕ-АВАНТЮРИСТЕ №3" premium
Ссылка "О ГРАФЕ-АВАНТЮРИСТЕ №4" premium
Ссылка "О ГРАФЕ-АВАНТЮРИСТЕ №5" premium
Ссылка "О ГРАФЕ-АВАНТЮРИСТЕ №6"
Ссылка "О ГРАФЕ-АВАНТЮРИСТЕ №7" premium
Ссылка "О ГРАФЕ-АВАНТЮРИСТЕ №8" premium
Ссылка "О ГРАФЕ-АВАНТЮРИСТЕ №9" premium
Ссылка "О ГРАФЕ-АВАНТЮРИСТЕ №10"
Ссылка "О ГРАФЕ-АВАНТЮРИСТЕ №12"
Читать авторские книги, комментировать эксклюзивные публикации, порой вступать в переписку с автором — эти и другие приятные возможности с начала 2025 года получают подписчики аккаунта "Премиум". Стартовый минимум — цена пачки дешёвых сигарет.
Подписывайтесь, потолкуем.
★ "Петербургский Дюма" — название авторской серии историко-приключенческих романов-бестселлеров Дмитрия Миропольского, лауреата Национальной литературной премии "Золотое перо Руси", одного из ведущих авторов крупнейшего российского издательства АСТ, кинотелевизионного сценариста и драматурга.
Иллюстрации из открытых источников.