Продавщица кондитерской уже дважды протирала витрину — ту её часть, где стоял Михаил. Десять минут. Он смотрел на торты десять минут и не мог выбрать.
Раньше всё было просто — «Птичье молоко», и никаких вопросов. А теперь мама на диете, сестра не ест глютен, племянники требуют что-нибудь с фруктами, брат вообще сладкое не любит. Оля сказала — бери что хочешь, я всё равно много не ем.
— Мужчина, вы берёте что-нибудь? — не выдержала продавщица.
— «Наполеон». Большой.
Пусть сами разбираются. Сорок четыре года, а он до сих пор торты выбирает так, будто от этого зависит мир во всём мире.
Хотя нет. Не торты. Он уже три года выбирает кое-что поважнее. И каждое воскресенье ему напоминают, что выбрал неправильно.
Три года назад Михаил был уверен, что его жизнь закончилась. Развод после двенадцати лет брака, пустая съёмная квартира с чужой мебелью, тишина по вечерам, от которой звенело в ушах. Лариса ушла сама.
— Миш, я не могу больше чувствовать себя виноватой каждый день, — сказала она тогда, складывая вещи в чемодан. — Ты хороший. Но рядом с тобой я постоянно помню о том, чего не случилось.
Он и не упрекал особенно. Просто иногда спрашивал — может, к другому врачу сходить, может, есть какие-то новые методы. Детей они так и не завели, хотя оба хотели. Вернее, он хотел. А она сначала хотела, потом смирилась, потом начала избегать разговоров. А в конце — собрала вещи.
Михаил не спорил. Отпустил.
Мама тогда причитала две недели. Звонила каждый вечер, советовала не отдавать Ларисе машину и требовать раздела дачи.
— Она тебе жизнь испортила, а ты ей ещё и имущество отдаёшь! — возмущалась Валентина Сергеевна. — Где твоя гордость?
— Мам, она ничего не испортила. Так вышло.
— «Так вышло», — передразнила мать. — Двенадцать лет коту под хвост, и «так вышло». Надо было сразу обследоваться, я же говорила!
Михаил не отвечал. Какой смысл объяснять, что они обследовались, что оба здоровы, что просто не получалось, и никто в этом не виноват. Мама всё равно знала лучше.
Олю он встретил на работе — она пришла оформлять документы на машину. Работала в соседнем здании, в проектной фирме. Невысокая, с короткой стрижкой и привычкой щуриться, когда что-то читала.
Михаил тогда ещё подумал машинально — надо бы ей очки выписать, зрение портится.
Потом оказалось, что она просто так делает, когда думает. Щурится и молчит. А потом выдаёт что-нибудь такое, от чего все вокруг замолкают.
Первый раз он пригласил её на кофе через неделю. Она согласилась, но предупредила сразу:
— Только давай без долгих прелюдий. Мне тридцать восемь, я после развода, романтические ужины при свечах меня утомляют. Если хочешь просто поговорить — поговорим. Если хочешь что-то большее — скажи сразу, я подумаю.
Михаил тогда поперхнулся своим американо.
— Ты всегда такая прямая?
— Всегда. Экономит время.
Они встречались два месяца, когда Оля позвала его к себе на ужин. Приготовила пасту с креветками, достала итальянский сыр с непроизносимым названием. Посидели, поели, поговорили о работе, о её кошке Маркизе, о его планах на отпуск.
А потом она отложила вилку и посмотрела ему в глаза.
— Миш, нам надо поговорить. Я знаю, что ты хотел детей. Ты рассказывал про первый брак, я всё помню. И я должна тебе сказать сразу — пока мы не зашли слишком далеко.
Он почувствовал, как внутри что-то сжалось. Опять. Опять эти разговоры.
— Я не хочу детей, — сказала Оля. — Не «не могу». Могу, насколько знаю. Просто не хочу. Никогда не хотела. Мне хорошо так, как есть.
Михаил молчал. Смотрел на неё, на её руки, которыми она теребила салфетку, на морщинку между бровей — напряжённую, глубокую.
— Я понимаю, если для тебя это важно, — продолжала она тише. — Тебе сорок четыре, ты ещё можешь найти кого-то, кто захочет того же. Я не обижусь. Лучше сейчас, чем через два года.
— А ты? — спросил он. — Ты чего хочешь?
— Я хочу быть с тобой. Но не ценой вранья. Я не буду делать вид, что «может быть, когда-нибудь передумаю». Не передумаю.
Михаил думал месяц. Честно, без самообмана. Ходил на работу, возвращался в свою съёмную квартиру, сидел вечерами у окна и думал.
Представлял себе детей — мальчика, девочку, неважно. Представлял, как учит кого-то кататься на велосипеде, как ходит на утренники, как встречает из школы. Тёплые картинки, правильные.
А потом представлял себе жизнь без Оли.
И понимал странное: дети в этих картинках почему-то размытые, как фотографии не в фокусе. А вот пустота — очень чёткая. Осязаемая. Холодная.
— Я остаюсь, — сказал он ей через месяц. — Ты важнее.
Оля смотрела на него долго, не мигая. Потом кивнула.
— Ты уверен?
— Уверен.
— Потом не передумаешь? Не начнёшь говорить «а вот если бы ты захотела»?
— Не начну.
Она подошла, обняла его — крепко, до боли в рёбрах — и впервые за всё время, что они были вместе, заплакала. Тихо, без звука. Просто слёзы по щекам.
Маме Михаил сказал через две недели. Приехал один, без Оли. Сел на кухне, где пахло пирогами и прошлым, и выложил всё как есть.
Валентина Сергеевна слушала молча. Потом встала, налила себе воды из-под крана, выпила залпом. Села обратно.
— Ты дурак, — сказала она спокойно, почти ласково. — Круглый дурак. Тебе сорок четыре года, у тебя ещё есть время найти нормальную женщину и завести детей. А ты что делаешь?
— Мам, я люблю её.
— Любовь, — мать махнула рукой. — Любовь — это хорошо, но дети — это навсегда. Состаришься — кто за тобой ухаживать будет? Она? Да она тебя бросит через пять лет, найдёт помоложе, а ты останешься один. Один и без детей.
— Мам, прекрати.
— Я прекращу, когда ты начнёшь думать головой.
Михаил встал из-за стола. Разговор был окончен.
Следующие три года мама не сдавалась. Каждый семейный обед, каждый праздник, каждый телефонный звонок — она находила способ напомнить.
— Ира третьего родила, представляешь? — это про сестру. — Мальчик, три шестьсот, богатырь. А у тебя всё кошки да кошки.
— У нас одна кошка, мам. Маркиза.
— Какая разница. Светка вон внуков нянчит, Петровы уже пятерых дождались, а я что? Трое внуков от Иры, двое от Кости — и всё. Могла бы ещё радоваться, да не судьба.
Оля на эти разговоры не реагировала. Сидела, улыбалась, передавала салаты, хвалила мамину картошку. Валентина Сергеевна её игнорировала демонстративно — не грубила, нет, просто смотрела сквозь. Как будто на месте Оли было пустое место.
— Она меня ненавидит, — сказала однажды Оля после очередного обеда. Голос ровный, без обиды — просто констатация.
— Не ненавидит. Просто не понимает.
— Миш, она за весь вечер ко мне ни разу не обратилась. Даже соль попросила через тебя.
Михаил вздохнул. Что тут скажешь.
— Я могу не ездить, — предложила Оля. — Если тебе так проще — езди один.
— Нет. Мы семья. Едем вместе или не едем вообще.
Друзья тоже не отставали. Серёга, с которым Михаил ещё в институте учился, после третьей бутылки пива становился особенно откровенным.
— Мишка, ты пойми, я ничего против Оли не имею, хорошая она. Но ты же хотел детей! Ты мне сам рассказывал, как с Лариской мучились, как по клиникам ходили. А тут — здоровая женщина, может родить, и не хочет. Это ж эгоизм чистой воды.
— Серёг, она честно сказала с самого начала. Я знал, на что иду.
— Ну и зря согласился. Она тебя использует. Будешь при ней нянькой с её кошкой, квартиру оплачивать, а потом она тебя бросит.
— У неё своя квартира. И зарабатывает она не меньше меня.
— Ну, значит, просто удобно ей с тобой. Мужик рядом, а напрягаться не надо.
Михаил допил пиво и поставил кружку на стол. Медленно, аккуратно — чтобы не швырнуть.
— Серёг, давай закроем тему. Я не жалуюсь. Я счастлив. Тебе этого достаточно?
Серёга пожал плечами.
— Твоя жизнь, тебе виднее. Только потом не говори, что я не предупреждал.
В воскресенье утром Оля гладила платье, а Михаил искал галстук, который засунул куда-то на прошлой неделе. Обед у родителей — это всегда событие. Накрывают на двенадцать человек, готовят с пятницы, обсуждают потом две недели.
— Какое брать? — Оля показала два платья. — Синее или серое?
— Синее. Тебе идёт.
Она кивнула, надела синее, покрутилась перед зеркалом. Красивая. Михаил смотрел на неё и думал, что никогда не жалел о своём выборе. Ни разу за три года. Ни одного утра, ни одной бессонной ночи.
— Торт не забудь, — напомнила Оля.
— В холодильнике.
— «Наполеон»?
— Угу.
— Твоя мама его не любит.
— Знаю.
Оля улыбнулась — понимающе, чуть грустно.
У родителей было шумно, как всегда. Ира с мужем и тремя детьми, Костя с женой и двумя. Мама с папой. Двенадцать человек за столом, если считать Михаила с Олей.
Стол ломился от еды — мама готовила два дня. Холодец, котлеты, три вида салатов, запечённая курица, картошка по-деревенски. Костина жена Марина принесла свой фирменный «Медовик». Ира — фруктовую нарезку и сок для детей.
Михаил поставил свой «Наполеон» в холодильник и понял, что его торт будут есть последним. Если вообще будут.
— Мишенька, садись сюда, — мама указала на место в конце стола. — А Оля пусть рядом с Ирой, там удобнее.
Оля послушно села рядом с сестрой Михаила. Ира улыбнулась ей — вежливо, но в глазах читалось привычное сочувствие. Не к Оле. К брату.
Обед шёл своим чередом. Дети шумели, Костя рассказывал про работу, папа спорил с Ириным мужем про политику. Мама разносила добавку и следила, чтобы никто не остался голодным.
— Мариночка, тебе ещё котлетку? — это Костиной жене.
— Ирочка, передай Серёженьке сок.
— Оля, угощайся, не стесняйся.
Последнее было сказано тем особым тоном, которым говорят «ты тут чужая, но мы тебя терпим».
Оля взяла котлету и промолчала.
После горячего, когда дети убежали играть в соседнюю комнату, а взрослые расселись с чаем, мама перешла к главному.
— Ну что, Костя, Маришка в школу в следующем году?
— В следующем, — кивнул брат. — Уже в подготовительный ходит.
— Молодцы какие. А у тебя, Ира, Петенька как в садике?
— Адаптируется потихоньку. Первую неделю плакал, теперь уже ничего, даже нравится.
— Внуки — это счастье, — вздохнула мама и перевела взгляд на Михаила. Тяжёлый, выжидающий. — Ну что, Миша? Когда нас порадуете?
Стол притих. Ира опустила глаза в чашку. Костя вдруг заинтересовался узором на скатерти. Даже папа отложил вилку.
Михаил отпил чай — горячий, обжигающий — и поставил чашку на блюдце.
— Мам, мы с Олей решили, что нам хорошо вдвоём. Я уже говорил. Это не обсуждается.
— Но как же так… — мама подалась вперёд. — Ты же ещё можешь, и Оля вроде здоровая, и время ещё есть, если поторопиться…
— Мам. Не обсуждается.
— Миша, я же мать! Я хочу тебе добра! Неужели ты не понимаешь…
— Валентина Сергеевна.
Голос Оли прозвучал негромко, но за столом стало совсем тихо.
Оля подняла голову и посмотрела на свекровь — хотя какая свекровь, они даже не расписаны, просто живут вместе. Но мама смотрела на неё именно так. Как на ту, что украла сына.
— Это моё решение. Не Мишино. Он хотел детей. Я — нет. Он остался со мной, зная это. Если хотите кого-то винить — вините меня.
Тишина звенела так, что было слышно, как тикают часы в коридоре. Как сопит в соседней комнате младший племянник.
— Вот оно что, — мама медленно поджала губы. — Значит, это ты моего сына лишила внуков. Ты знала, что он хочет, и всё равно…
— Я знала. И он знал. Мы взрослые люди. Мы сами решаем, как нам жить.
— Оля, — тихо сказал Михаил.
— Нет, Миш. Три года я молчу. Три года улыбаюсь и делаю вид, что не замечаю, как твоя мама смотрит на меня. Как будто я украла у неё что-то. Я ничего не крала. Ты сам выбрал. Сам.
— Выбрал, — мать усмехнулась горько. — Хорош выбор. Женщина, которая не хочет детей. В наше время таких знаешь как называли?
— Мам, хватит! — Михаил встал так резко, что стул отъехал назад, скрипнув по полу. — Оля, поехали.
— Сядь, — мама махнула рукой. — Куда ты поедешь, торт ещё не ели.
— Ешьте без нас. «Наполеон» в холодильнике.
Он взял Олину руку — холодную, напряжённую — и потянул к выходу. Она поднялась, сняла сумку со спинки стула.
— Спасибо за обед, Валентина Сергеевна. Всё было очень вкусно.
Мама не ответила. Сидела прямая, как струна, и смотрела в стену.
В машине Оля молчала. Михаил вёл, смотрел на дорогу, ждал.
За окном мелькали дома, деревья, люди с колясками. Воскресенье. Все гуляют семьями.
Через двадцать минут она заговорила — тихо, глядя в окно.
— Ты мог бы иметь всё это. Детей. Внуков когда-нибудь. Нормальную семью, которая тебя принимает. Воскресные обеды без скандалов. Мог бы.
Михаил притормозил на светофоре. Посмотрел на неё — на её профиль, на короткую стрижку, на родинку за ухом, которую он целовал каждое утро.
— Мог бы. Но я выбрал тебя. И не жалею.
— Ты уверен? — она повернулась к нему, и в глазах было что-то такое — не слёзы, нет. Страх. Что он однажды пожалеет.
— Уверен.
— Миш…
— Оль. Хватит.
Она отвернулась обратно к окну.
Зелёный свет. Машина тронулась.
— Домой? — спросил он.
— Домой.
Вечером Михаил достал из холодильника сыр, оставшийся с прошлой недели, нарезал хлеб, поставил чайник. Оля сидела на диване с ногами, Маркиза свернулась у неё на коленях и мурлыкала — громко, на всю комнату.
— Есть будешь? — спросил он из кухни.
— Немного.
Принёс тарелку с бутербродами, сел рядом. Кошка приоткрыла один глаз, убедилась, что это свой, и снова задремала.
— Мама позвонит завтра, — сказал Михаил. — Будет делать вид, что ничего не было. Спросит про погоду.
— Я знаю.
— Я не буду извиняться за тебя.
— Я не прошу.
Они сидели рядом, ели бутерброды. За окном темнело — медленно, по-осеннему. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, залаяла собака, засмеялся ребёнок.
— Миш, — сказала Оля.
— М?
— Спасибо.
Он не спросил, за что. Просто кивнул и откусил ещё кусок хлеба с сыром.
Завтра понедельник. Работа, обычная жизнь, пробки по утрам. Мама позвонит вечером, будет говорить про погоду и давление, про то, как Петенька в садике научился считать до двадцати, про то, что Костя машину думает менять.
Про внуков больше не спросит. Месяц. Может, два.
А потом — снова. И так — каждый раз.
Михаил допил чай, поставил чашку на столик. Посмотрел на Олю.
Она почёсывала Маркизу за ухом — там, где кошка особенно любит — и улыбалась. Тихо, спокойно. По-домашнему.
Он не жалел.