— Мамуль, мы так соскучились, детки мечтали о твоих беляшах! — пропела дочь с порога, вдвигая в мой узкий коридор два пухлых рюкзака и двоих внуков.
Нежданные гости
Внуки, семилетний Пашка и девятилетняя Алина, тут же с гиканьем пронеслись мимо меня в кухню, едва не сбив с ног.
Я поморщилась. Поясницу прострелило ещё вчера, и любой резкий поворот отдавался тупым сигналом где-то в районе копчика.
— Привет, мои хорошие, — я поцеловала дочь в щеку, пахнущую холодным октябрьским воздухом, и сделала шаг назад.
На мне не было привычного фартука в цветочек. Не было домашнего халата, в котором так удобно вытирать руки от муки.
Я стояла перед ними в черных спортивных лосинах, обтягивающей футболке и с фиолетовым ковриком, плотно скрученным в рулон под мышкой.
Настя замерла, расстегивая куртку. Её взгляд скользил по моим ногам, потом выше — к лицу, на котором вместо ожидаемой «бабушкиной» радости читалась сосредоточенность человека, опаздывающего на автобус.
— Мам, ты куда? — голос дочери дрогнул, сменив тональность с восторженной на подозрительную.
— Мы же к тебе приехали. Суббота. Ты что, забыла?
— Не забыла, — спокойно ответила я, поглядывая на настенные часы.
Стрелки показывали 11:35. До начала занятия оставалось двадцать пять минут, а идти мне быстрым шагом минут пятнадцать.
— Я же писала тебе вчера в мессенджере. У меня спина, Настя. Врач предупредил: или физкультура, или снова слягу. Я выбрала спорт. Запись на двенадцать.
Выбор между кухней и спиной
Из кухни донеслось разочарованное:
— Ба-а-а! А где пирожки? Тут только суп какой-то зеленый!
Настя метнула на меня взгляд, в котором смешались обида и искреннее непонимание. Она скинула сапоги, прошла на кухню и демонстративно распахнула холодильник.
— Мам, ты серьезно? — она достала контейнер с паровой индейкой и брезгливо покрутила его в руках.
— Внуки ехали через весь город, мечтали о празднике. А ты им — вареную птицу и брокколи? Они это не едят, ты же знаешь.
— Знаю, — я села на пуфик, чтобы обуть кроссовки. Шнурки были яркие, неоновые — единственная вольность, которую я себе позволила.
— Поэтому вчера, в 19:43, я отправила тебе сообщение: «Настя, завтра в 12 у меня тренировка. Еды наготовлено много, но все диетическое. Если хотите выпечку — привозите с собой или испечем вечером». Ты прочитала. Там две синие галочки стоят.
Дочь захлопнула холодильник с такой силой, что звякнули магниты.
— Я думала, ты шутишь! Или что перенесешь! — она всплеснула руками.
— Мам, ну это же внуки! Ты их месяц не видела. Неужели какая-то гимнастика важнее, чем родные люди? Тренер твой никуда не денется, а дети растут.
Я выпрямилась. Спина отозвалась привычным «дзынь», напоминая, почему я вообще купила этот абонемент.
Полгода назад я не могла встать с кровати три дня. Тогда Настя привезла мне пакет апельсинов и убежала по делам, сказав: «Ну ты поправляйся, мам, нам здоровая бабушка нужна».
Именно. Здоровая.
— Настя, — я старалась говорить мягко, но твердо.
— Тренировка оплачена. Штраф за отмену — пятьсот рублей. Но дело даже не в деньгах. Если я пропущу сейчас, я пропущу и в следующий раз. А потом снова лягу пластом. Тебе нужна лежачая мать?
— Не утрируй! — дочь нервно дернула плечом.
— От одного раза ничего не случится. Ты просто... ты просто стала эгоисткой, мам. Вот что.
Бунт на корабле
В кухне затихли дети. Они, жуя яблоки, выглядывали в коридор, чувствуя нарастающее напряжение. Пашка смотрел на мой коврик так, словно я собиралась вынести из дома фамильное серебро.
— Эгоисткой? — переспросила я, надевая куртку.
— Да! — Настя пошла в атаку, видимо, решив, что лучшая защита - нападение.
— Нормальные бабушки внуков ждут, тесто ставят с утра. А ты? Лосины натянула и побежала фигуру точить. У тебя внуки раз в месяц приезжают, а ты нос воротишь. Тебе о здоровье думать надо, а не штангу тягать в шестьдесят лет! Постыдилась бы.
Слова упали тяжело, как камни. «Нормальные бабушки». Вечный укор, который висит над каждой женщиной моего возраста. Мы должны пахнуть ванилью, быть мягкими, удобными и всегда доступными.
А право на собственное тело, на время, на жизнь без дискомфорта — это, теперь, эгоизм.
Я посмотрела на свое отражение в зеркале. Усталые глазки, морщинки, но прямая спина.
Если я сейчас сниму кроссовки и пойду месить тесто, к вечеру я не разогнусь. Я буду терпеть ноющую поясницу и улыбаться через силу. А они уедут сытые и довольные, оставив меня наедине с грязной посудой и радикулитом.
Моя рука легла на дверную ручку.
— Мука в верхнем шкафу, — тихо сказала я.
— Яйца в холодильнике. Интернет работает, рецепт найдете за две минуты.
— Ты что, серьезно уйдешь? — ахнула Настя, и в её глазах впервые мелькнула настоящая паника.
— Ты нас бросаешь? Прямо вот так?
— Вот чтобы не свалиться вам на руки тяжелым грузом, я и иду в зал, — четко произнесла я.
Голос звучал ровно, хотя сердце колотилось.
— Это не каприз, Настя. Это техобслуживание организма.
Я перехватила коврик поудобнее, чувствуя, как от волнения вспотела ладонь.
— Тесто — это просто мука и вода, пропорции в сети найдете. Справитесь. Интернет вам в помощь. Вернусь через полтора часа. Люблю вас.
Я шагнула за порог и повернула ключ в замке. Два оборота. Щелк-щелк.
Этот звук показался мне самым громким в мире. За дверью на секунду повисла тишина, а потом снова раздался гул голосов, но я уже не прислушивалась.
Кислородная маска
В лифте я прислонилась лбом к прохладному зеркалу.
«Господи, что я наделала? — мелькнула мысль.
— Они же обидятся. Уедут. Настя потом неделю трубку брать не будет».
Внутри поднялась вина — та самая, на которой так ловко играют наши дети. Хотелось развернуться. Открыть дверь, извиниться, скинуть кроссовки и встать к плите, как полагается «правильной» бабушке. Забыть про спину, про оплаченное занятие, про себя.
Но тут поясницу снова прострелило — резко, горячо, отрезвляюще.
— Нет, — сказала я своему отражению.
— Сначала маску на себя. Потом на остальных.
До зала я дошла быстро, зло сбивая носками кроссовок опавшую листву. Осенний воздух холодил щеки, выветривая остатки сомнений.
Тренировка далась тяжело. Тело, зажатое стрессом, сопротивлялось. На наклонах я кряхтела, на скручиваниях морщилась. Но к середине занятия, когда мы перешли к растяжке, напряжение в спине начало отступать, сменяясь приятным теплом.
— Татьяна Ивановна, сегодня вы как-то особенно яростно тянетесь, — заметила тренер, молоденькая девочка с пучком на голове.
— Злость выгоняю, Леночка, — выдохнула я, укладываясь животом на коврик.
— Самое лучшее топливо.
Когда я вышла на улицу, мир уже не казался таким враждебным. Спина распрямилась, дышалось легко. Я чувствовала себя живой, а не механизмом по обслуживанию семьи.
Но чем ближе подходила к дому, тем сильнее сосало под ложечкой.
А вдруг они правда уехали?
Вдруг я зайду, а там — пустота и записка? Или, что еще хуже, демонстративно нетронутый суп и голодные, насупленные дети?
Поле битвы
Я открывала дверь медленно, стараясь не шуметь.
Первым, что ударило в нос — запах. Не ванили и сдобы, как в моих мечтах, а чего-то горелого вперемешку с ароматом разогретого масла.
В прихожей валялась куртка Пашки, один сапог Алины лежал на тумбочке.
— Ба вернулась! — раздался вопль из кухни.
Я зашла и замерла.
Моя кухня напоминала место, где взлетела мукомольная фабрика. Белая пыль была везде: на столе, на полу, на стульях, даже на занавесках.
Настя стояла у плиты. Растрепанная, с белым пятном на носу, она яростно переворачивала что-то на сковороде.
Дети сидели за столом, перемазанные тестом по локоть, и лепили из серой массы невообразимые фигуры.
— О, спортсменка пришла, — буркнула дочь, не оборачиваясь.
Но в голосе уже не было той звенящей обиды, только усталость.
— Ну что, довольна? Мы тут чуть кухню не спалили, пока с духовкой разбирались. Решили жарить.
— Ба, смотри! — Пашка подскочил ко мне, протягивая на ладони горячий, кривобокий, похожий на сплющенный башмак кусок теста. —
Это беляш! Я сам мясо клал!
— А у меня улитки с сахаром, — гордо заявила Алина, демонстрируя противень с чем-то обугленным по краям.
Я посмотрела на Настю. Она выключила конфорку и повернулась ко мне. Вид у нее был измученный, но боевой.
— Это совсем не просто, — выдохнула она, оттирая лоб тыльной стороной ладони и размазывая муку еще сильнее.
— Тесто к рукам липнет, начинка вываливается... Мам, как ты это делаешь так, что они у тебя воздушные? У нас какие-то подошвы получились.
— Секрет фирмы, — я улыбнулась, чувствуя, как отпускает тревога.
Подошла, взяла с тарелки один из их «шедевров». Он был жестковат, местами недосолен, местами подгорел. Но это была еда, которую они сделали сами. Без меня.
Я откусила кусочек.
— М-м-м... Слушайте, а вполне съедобно. Для первого раза — вообще отлично.
Настя фыркнула, но уголки её губ поползли вверх.
— Да ладно тебе, не льсти. Жесткие. Зато мы поняли, почему ты полдня на кухне проводишь, когда мы приезжаем.
Она прислонилась к столешнице, глядя на меня уже другим взглядом. Внимательным.
— Спина как? Живая?
— Легче, — честно сказала я.
— Намного легче.
— Ну и ладно, — она махнула рукой.
— Садись давай, фитнес-гуру. Чай будешь? Зеленый, без сладкого, как ты любишь.
Кто заварил кашу
Мы сидели за столом, посыпанным мукой, пили чай и грызли эти «каменные» беляши. Дети взахлеб рассказывали, как у мамы упало яйцо на пол и как они ловили скользкий желток. Настя смеялась — громко, искренне, забыв про свои претензии.
В какой-то момент я поняла простую вещь.
Если бы я осталась, этого бы не было. Я бы стояла у плиты, злая от боли, а они бы сидели в телефонах, ожидая подачи блюд. А сейчас — бардак, гарь, кривые пирожки, но мы... вместе. По-настоящему.
Когда чай был допит, я встала и многозначительно посмотрела на часы.
— Ну что, мои кондитеры. Было очень вкусно. Я вами горжусь.
Пашка радостно заерзал на стуле, собираясь бежать в комнату.
— Стоять, — мягко, но весомо сказала я.
Дети замерли. Настя вопросительно подняла бровь.
— Правило нашей кухни номер один: кто готовил, тот и убирает, — я достала из-под раковины ведро и тряпку. —
Я иду в душ, а когда вернусь — хочу видеть свою кухню такой же чистой, какой я ее оставила.
— Ма-а-ам... — протянула Настя жалобно.
— Ну мы же устали!
— Я тоже, — я подмигнула ей.
— Инициатива наказуема исполнением. Дерзайте. Интернет подскажет, как отмыть засохшее тесто.
Я ушла в ванную под возмущенное сопение внуков и звон посуды. Включила воду, посмотрела на себя в зеркало и улыбнулась той женщине, которая оттуда на меня смотрела.
Чтобы научить детей самостоятельности, а себя — уважению, нужно просто один раз вовремя уйти из дома. И не забыть вернуться.
А вы бы смогли вот так закрыть дверь и уйти по своим делам, оставив обиженных внуков без обещанных пирогов? Или статус бабушки обязывает к вечной вахте у плиты? Делитесь.
(О том, как я однажды пыталась переучить мужа разбрасывать носки и что из этого вышло, я рассказывала в прошлом рассказе — ссылка в профиле).
Если вам близка тема бабушкиных обязанностей, поддержите рассказ: напишите пару строк и подпишитесь. Я читаю всё и часто беру ваши истории в новые сюжеты.