Из темноты вышла Ксюша с малышом и быстро передала его мне.
— Теперь ясно, почему Саня так к тебе тянулся, — пробормотала она, пока малыш ёлозил у меня на руках.
Чёрт, когда же эта гормональная встряска кончится? Сил больше нет рыдать. Алексей говорил: «десять лет, чтобы достигнуть уравновешенности», и мне страшно: к тому времени, похоже, я уже привыкну к таким качелям настроения.
Говорить не хотелось. В голове роились вопросы, но не сейчас — и так слишком много всего. Главное — поговорить с Верой. И попасть в лес.
Я подняла голову на Алексея и сказала, чувствуя, как голос дрожит, но решимость крепнет:
— Мне нужно попасть в лес Веры и поговорить с ней. Прямо сейчас.
Он на мгновение отстранился, не отпуская при этом объятий.
— Как ты собираешься это сделать? — спросил он тихо. — Может, сначала успокоишься? У тебя в глазах был настоящий огонь, пока ты не разрыдала. Помни: утро вечера мудренее.
— Возможно, — ответила я. — Я догадываюсь: в летописях нет ни строчки о том, как открыть ту дверь. Значит, ответ хранит только Вера — и к ней надо идти.
Он улыбнулся уголком губ и снова прижался ко мне.
— Утро вечера мудренее, — повторил он. — А ещё я тебе сегодня постелил с малышом на печи.
Я уставилась на него с притворным возмущением.
— Откуда ты узнал, что я хочу спать на печи? Я никому не говорила! — притворно я подняла бровь. — Ты точно читаешь мои мысли и нагло врёшь мне в лицо, не так ли?
Он рассмеялся, и в этом смехе было столько тепла, что на миг растаяла вся моя тревога. Поднявшись, все ещё поддаваясь судорогам смеха, он поднял Саню на руки, затем подал мне свободную ладонь и притянул к себе.
— Арина, — сказал он, — ты как заворожённая смотришь на эту печку. Я видел, как ты проверяла, поместишься ли на ней.
Я смутилась: в доме точно никого не было, и, если честно, я полезла на печь, чтобы проверить, живёт ли там домовой. Со всеми этими шуточками про леших, водяных и русалок — домашний дух должен быть обязательно. Я помнила, как Данил ставил возле печи блюдечко с молоком; животных в дом к нам точно не водили.
Так, усмехаясь, мы дошли до дома. О домовом я так и не спросила. Обещала себе: доберусь до летописей — и найду ответ.
Печь была тёплая. Обняв малыша, я быстро уснула; сон был без сновидений — простое тихое счастье.
Просыпаться на тёплой печи — блаженство; вставать совсем не хочется. Малыш приоткрыл глаз, едва намекнул на перекус, и после снова погрузился в сон. Не желая его будить, я разглядывала комнату. Окна были расчерчены тонкими волнами солнечного света; лучи скользили по пыльным полочкам и по столу. На столе стояла простая деревянная чашка с травяным отваром; дымок едва поднимался, растворяясь в лучах и наполняя комнату ароматом мяты, зверобоя и ромашки. На подоконнике — маленькое блюдечко с молоком и набухший кусок хлеба — угощение для домового.
Ксения тихо вошла в комнату и заглянула ко мне на печь.
— Теперь понятно, почему ты всё ещё валяешься. Я бы тоже не осмелилась тревожить такой крепкий сон, — ласково коснулась она малыша, не переставая улыбаться. — Давай я тебя сменю. Я проснулась до зари, так что мне не помешает ещё немного полежать.
— Отличное предложение, — я, буквально спрыгнув с печи, уступила ей место. Думать о вчерашних открытиях не хотелось; думаю, мы ещё не раз к ним вернёмся. Сначала — завтрак, а затем — дела.
На крыльцо я выходила одна: никого не встретила. Избушка стояла в глубине леса, на маленькой полянке; кроме дома и костровища вокруг не было ничего. Вокруг — мох, отцветающие подснежники и уже зелевшее мелколесье.
Воздух был холодно-прозрачным, но в то же время наполненным первым весенним теплом; в нём слышались свежие ноты хвои и прелого листа. Вдох — и в груди открывалось пространство для глубокой тишины: мудрый, влажный запах земли, сладковатая кислинка смолы. Пение птиц было неспешным, словно природа пробует голос: синицы, зарянки и дятел составляли рассыпчатый оркестр. Время будто замедлилось. Идеальное утро.
Поглощённая лесной тишиной, я на мгновение забылась. Окно избы распахнулось, задорный смех малыша вернул меня в реальность. Завтрак был прост: свежевыпеченный хлеб с маслом, сыр, мёд и травяной чай. Насытившись, мы с Ксенией сели за стол и разговаривали о всякой всячине. Разговор вскоре коснулся моей вчерашней прогулки — или, если точнее, «урока по выживанию». Ксения пояснила:
— Каждый из нас слышит лес и разговаривает с ним. Этот разговор обычно без слов: ты задаёшь вопрос — и лес отвечает. Иногда внутри тебя начинается спор двух голосов, и ты уже не отличаешь, кто из них — ты сам. Но это — мысли леса; он шепчет, подсказывает, ведёт. Спроси у него дорогу — и он укажет, где обойти старый пень и за каким деревом свернуть, чтобы не забрести в овраг. Так, шаг за шагом, голоса в твоей голове выведут тебя к твоей цели. Когда ты просила лес найти Алексея, он показал путь и проводил. В лесу ты как дома: здесь всё помогает, всё ясно и безопаснее, чем в людских городах. Поэтому многие уходят жить под сенью деревьев — здесь проще дышать, легче слушать себя и слышать ответы.
— А тебе тоже устраивали «курс молодого бойца»? Закидывали в лес и проверяли, выберешься ли сама? — поинтересовалась я.
— Нет, Арина, — засмеялась Ксения, — тебе достался сокращённый курс подготовки. Как ты помнишь, я всегда немного отличалась от остальных, и дар у меня проснулся в раннем детстве. Обычно после пробуждения дара приходящий во сне наставник объясняет, что случилось, становится личным проводником в новом для тебя мире. Но ты — исключение из правил.
Она задорно улыбнулась и погладила малыша, сидевшего у неё на руках, а затем резко сменила тему разговора.
— Сегодня с Алексеем идём на охоту на дичь. Уже представляю, как Данил нам перепелов на вертеле приготовит. У костра в готовке ему точно нет равных.
Когда Ксения заговорила о Даниле, её лицо расцвело: улыбка стала теплее, в глазах забрезжила мечтательность. В этот момент наши мужчины вошли в дом, неся в вёдре несколько плескавшихся рыб.
— На обед у нас сегодня уха из судака, — усмехнулся Данил. — Арина, ты сегодня моя правая рука: чистишь картошку, лук и морковь. И не забудь пару забавных историй, чтобы готовка шла по всем правилам.
Простая работа по хозяйству вытеснила из головы все тревоги. Мы смеялись и бодро готовили еду. Охотники, не пожелав ждать обеда, взяли с собой перекус и отправились добывать провизию. После обеда я помыла посуду и устроилась за столом с ароматным чаем и сладким сухариком. Саня расположился на полу рядом, осторожно раскладывая игрушки по своим, только ему понятным категориям. Данил сел напротив; внезапно лицо его потемнело, голос изменился, и он заговорил иначе, чем прежде.
Соглашение Джаньбога и Сварога о судьбах людей было заключено на особых условиях: дети Веры должны были принести в мир добро и гармонию. Потомки этого союза несли в себе живое зерно — ген, который наделял людей чутьём взаимосвязи с природой; веками он учил их жить в её ритме и согласии. В первые века становления общества носители этой крови становились шаманами и ведунами, умевшими управлять ветром, лесом и зверем, чью душу они понимали.
Но прогресс, ускоряя ход цивилизации, оттеснил человека от природы. Каменные джунгли городов разорвали ту тонкую нить, что питала потомков, и связь стала слабее. Общество расслоилось; те, кто хранил в себе древнюю кровь, стали искать иные места для жизни — в пригородах, где ещё можно было приласкать землю, и даже дальше, в тайге и глухих лесах. Они уезжали, стремясь слиться с природой, приносить ей заботу и возвращать утраченное равновесие.
Многие староверческие поселения стали такими пристанищами: здесь по-прежнему чтут корни, лелеют ремёсла и обряды, которые питают землю и душу. Мы не теряем веры: люди должны понять, что наши корни, как у деревьев, уходят глубоко в почву. Если не удобрять землю — и души, и корни усохнут. Только через заботу о земле и друг о друге возродится прежняя связь, и мир вновь наполнится гармонией.
Дар Надежды — это одновременно проклятие и дар: поколение за поколением ей приходилось выбирать спасение других вместо собственного счастья. Когда у неё отняли ребёнка, она сдалась. Сварог, услышав мольбу, запечатал её дар в крови потомков до дня, когда судьба человечества вновь встанет на весы. Теперь наше поколение подвержено уничтожению, и пробуждение крови говорит о том, что настало время выбора — оставаться и спасать этот мир или уйти в чертоги богов. Решение в твоих руках: ты одна можешь отпереть дверь, через которую могут уйти носители этого гена — те потомки, которые не желают участвовать в войне и лишь желают покоя. Ты, как Надежда, можешь даровать освобождение от боли или примирение с действительностью.
— Снова эта дверь? — прошептала я. — То есть ты не шутил, когда рассказывал про дверь в избе?
— Нет, — ответил он ровно. — Поверь. До твоего появления считали, что открыть её может только Вера. И её позиция всем понятна: она не вмешивается в дела людей. Для неё все живущие на планете равны — независимо от наличия гена потомков.
Данил сжимал кулаки так, что белели суставы. По его лицу читалась злость: жёсткие губы, напряжённые плечи, взгляд, будто закалённый железом. Он явно хотел разразиться ударом — по кому-то или по чему-то — но сдерживался.
— Ты на неё так зол? — спросила я.
— Да. Не вижу смысла скрывать. По истории моей жизни можно фильм снять. Поверь, от начала до конца будешь плакать. Я однажды ходил к психотерапевту, рассказал почти всё, кроме того, что получил от потомков… Она плакала, — он рассмеялся; смех этот был нервным, на грани истерики.
Помешательство прошло быстро, как вспышка. Данил откинулся на стул, глубоко вдохнул и медленно выдохнул.
— Арина, — сказал он мягче, — я рассказываю всё это тебе, чтобы ты поняла, что такое дверь. Многие не могут выжить в этом мире, жить у староверов целыми поколениями, вскапывать землю. Как долго мы сможем держать там своих детей? Если открыть засов, появится шанс уйти, начать всё заново. Многие этого захотят — ты удивишься. Информация о возможности уйти навсегда в лес Веры через дверь и жить там в покое известна немногим. Цена открытия засова велика, ведь открывающий может погибнуть. Ты должна понять — за открытие придётся расплачиваться. Прости, что вывалил всё на тебя враз — времени почти не осталось. Волхвы начнут действовать через неделю; готовьтеся к массовой атаке — они уже знают о деревнях. И нет, не спрашивай, откуда я это узнал. Т ы все должна рассказать Алексею. Моё время на исходе.
Он встал и рванул к двери, затем резко остановился и, развернувшись, сказал:
- Передай Ксении, что мои слова были искренними; я никогда ей не лгал.
Не дожидаясь ответа, он вышел. Через мгновение раздался глухой рев квадроцикла — мотор взвыл отрывисто и настороженно — и звук унесся прочь.
Вокруг словно опустился лёгкий туман непонимания: что это было? Я догадалась ещё вчера, что за открытие двери, скорее всего, придётся расплатиться своей жизнью. Но как история об договорённости богов так быстро обернулась зловещим предупреждением о нападении Волхвов?
Пока я пыталась сложить в голове новую картину, в комнату вошли Ксения и Алексей — их лица отразили ту же смесь удивления и тревоги, что и у меня. Озадаченная, Ксения спросила:
— Что произошло? Куда поехал Данил?
Я растерялась и пожаловала плечами; взгляд сам собой потянулся к Ксении — и, кажется, она всё поняла прежде, чем я успела открыть рот.
— Вот мы и выявили предателя! — резко выкрикнула она, развернулась и вонзила нож в косяк двери так, что лезвие застряло с глухим стуком. Не дожидаясь ответа, она вышла из комнаты.
Алексей осторожно шагнул в мою сторону, но пронзительный вскрик малыша мгновенно вернул нас в реальность. Я первой подпрыгнула от стола к печи и прижала ребёнка к себе.
— Тише, тише, — шептала я, поглаживая его по голове. — Всё в порядке. Тётя Ксюша сейчас спустит пар, и мы всё обсудим.
Малыш замер у меня на руках, удобно устроился, обнял грудь и быстро уснул — его дыхание стало ровным и спокойным.
— Давай я всё расскажу, когда Ксения вернётся, — сказала я. — К тому времени Саня уснёт крепче, и я успокоюсь. И нож, пожалуйста, вытащи из косяка — он меня смущает.
Алексей одним движением вынул нож и вышел вслед за Ксенией. Я осталась в комнате с холодной, железной решимостью: сегодня я добуду правду — у них не будет шанса увернуться от моих вопросов. «Я добуду ответы», — твердо прошептала я себе, и маленькая ручка упрямо сжала мою, будто одобряя план. Пока все успокаивались, нужно было уложить малыша и заварить крепкий чай — ночь обещала быть долгой.
Когда мы наконец собрались за столом, первым заговорил Алексей. Ксения сидела с нами лишь потому, что этого требовал приказ; в её взгляде ещё горела жара конфликта, но внешне она была сдержана. Из весёлой компании, которой мы были ещё утром, мы превратились в маленький боевой отряд: у нас было двое боевиков — Алексей и Ксения, а мы с Саней — тот самый «приз», который следует охранять от Волхвов.
— Арина, помнишь, я рассказывал, что перерождение Александра вовсе не было следствием естественной смерти его защитницы? Подробностей у нас немного — до сих пор неясно, кто устроил тот взрыв, в котором она погибла, а Александр переродился. Местонахождение их хранилось в строжайшей тайне; знали о нём лишь немногие — все потомки с проявленным даром. О предательстве трудно было даже думать. Ген потомков позволяет навредить обычному человеку, лишь в случае прямой угрозы жизни; во всех остальных ситуациях он толкает к мирному разрешению конфликта. Когда же речь идёт о кровном родстве, навредить невозможно вовсе — даже мысли о зле по отношению к своим нам чужды. Скоро ты в этом убедишься. Поэтому разоблачить предателя не удалось — оставалось лишь ждать, пока он не выдаст себя сам. И вот — дождались. Мы до сих пор не хотим верить, что предателем может быть Данил. Эта мысль лежит тяжёлым камнем в груди, и даже тот факт, что правда выплыла наружу, не делает её легче.
На этих словах Ксения не выдержала. Вскочила на ноги, провела по нам остеклённым взглядом и сказала:
— Не могу. Мне необходимо побыть одной. Я возьму спальник и проведу ночь возле озера. Мне нужно восстановить силы и привести мысли в порядок.
— Завтра ранним утром мы выезжаем. Больше здесь оставаться нельзя — это место теперь небезопасно.
На этих словах Ксения вышла из избы. Алексей не стал её останавливать. Я же только проводила взглядом, поняв, что сейчас точно не время передавать слова Данила — боюсь, они её ещё больше расстроят. Возможно, завтра появится удачный момент для разговора.
Недолгое молчание нарушил Алексей.
— Когда произошёл взрыв, я был на другом континенте, но смерть отца я ощутил в полной мере; расстояние не сгладило боль резкой утраты. Когда я вернулся домой, бабушка Таня уже встречала меня с моим переродившимся отцом на руках. До момента обретения защитницы малыш слишком уязвим. Поэтому мне сразу пришлось выехать с ним в город, где погибли мой отец и бабушка, — мне показалось, что он впервые с их смерти говорит об этом вслух; каждое слово давалось ему с трудом, но он всё же продолжал.
— Обычно мне внушать легко: достаточно шепота — и человек сделает, как я прошу. Ты же оказалась исключением. Я заметил это ещё в кофейне: ты не услышала мой призыв подойти, хотя я настойчиво шептал. И уже хотел подойти и заговорить с тобой, но ты словно закрылась невидимым щитом. А ведь познакомиться с Саней вы должны были именно там. Ксения с малышом сидела на парковке в машине, — он усмехнулся. — Когда ты выбежала из кафе и скрылась в арке, я даже не рискнул бежать за тобой, решив понять, почему ты не поддалась внушению.
Его откровенность срывала покров привычного образа и потому пугала: тот Алексей, которого я знала — сосредоточенный, серьёзный, жизнерадостный — исчез. На его лице появилась слабость, настоящая человечность; мне стало ясно, что каждое жёсткое решение против меня давит на его совесть. Я хотела встать и прижать его к себе, но смогла только шепнуть:
— Теперь многое стало ясно. Я не держу на тебя зла.
— Это прекрасно. А то в ту ночь в гостинице, когда твои глаза вспыхнули как огонь, мне казалось, что в лес Веры я уже не попаду — просто рассыплюсь в пепел, — рассмеялся он. Его настроение менялось так внезапно, что к переменам было трудно привыкнуть.
Наши глаза снова встретились. В разлившейся тишине я слушала треск дров в печи, ровное сопение малыша и тихий стук — сначала моего, затем его сердца, как два отдалённых шага в одной песне. Он задержал взгляд на мне на долю секунды дольше, будто пытаясь передать без слов то, что словами не умел.
— Иди спать, Арина, — сказал он наконец, разорвав молчание и отодвинув взгляд. — Завтра ранний подъём и тяжёлый день.
Он встал и вышел из избы, оставив за собой тёплую пустоту.
Спать. Значит — спать.