Будильник на телефоне Омелы прозвенел ровно в семь утра. Она же согласилась идти на службу и фотографировать её, поэтому решила встать пораньше.
Первое, на что она обратила внимание, когда проснулась – подмена на спинке стула. Не выдержав такой наглости, она встала и пошла прямо в спальню к хозяевам, которые уже проснулись, но ещё лежали на кровати. Широко раскрыв дверь, она заявила:
– Доброе утро, мошенники! Кто из вас забрал мои вещи и подменил на свой платочек?
– В смысле?! – удивлённо спросил Андрей.
– О! Круто! Значит это ты, ведьма, сделала! Верни моё и забери своё, немедленно! – закричала Омела, разозлившись.
– Я имею право воспитывать тебя, мне отец Василий это поручил. В горах своих, ходи в чём хочешь, а здесь так не надо. И не кричи, не обзывайся. Я всё верну тебе, когда домой поедешь. – спокойно сказала Ксения.
– Что-то ты зря так сделала. Тебе отец Василий этого не говорил. – обратился Андрей к жене.
– Я ей положила хороший платочек, с крестиками по углам. Наш, церковный, чтобы дурь в голову не влезла. – оправдалась Ксения.
– Ведьма ты! Никакая дурь мне в голову не лезет! Отдай, немедленно! Я на свои деньги это всё покупаю! – чуть не плача, просила Омела.
– Верни ей её вещи, ради Бога! Ты не права. – сказал, вставая с кровати, Андрей.
Ксения же, повернувшись на бок, буркнула:
– Я ещё посплю. Я не пойду сегодня с тобой в храм, там опять будет эта мымра на клиросе.
– Да и не ходи, не воскресенье и не праздник. Но, ты вставай, отдай Лене вещи. Она, хотя и в шестом классе, но всё ещё ребёнок. Тем более, она среди мусульман живёт, на их манер одевается. У нас и республика, между прочим, мусульманская. Это мы тут в меньшинстве, так что зря ты так делаешь. Давай, вставай! Верни ей вещи и иди еду готовь. Вчера всё доели, сегодня нет ничего разогреть. – говорил диакон жене.
– Не буду пока. Я всё успею. Через пару часиков встану, когда у вас там служба начнётся. – сказала Ксения сонным голосом.
– Артистка! Не смешно уже. А чем будут дети завтракать? – подойдя и скинув с жены одеяло, сказал Андрей.
Резко повернувшись, Ксения грубо ответила:
– Из-за чужой девчонки и её тряпок, ты готов родной жене спать мешать? И при этом, ты детьми прикрываешься! Иди и приготовь что-нибудь. Я не кухарка, а дети найдут, что съесть! Семён умеет готовить, за одно, поменьше в компе посидит!
– Ладно, спи! Только, скажи пожалуйста, где её вещи? – спросил Андрей, накинув назад одеяло на жену.
– Не скажу. Пока она за "ведьму" не извинится, не отдам. – сквозь зубы, сказала Ксения.
– Лен, выполни её желание, пожалуйста. Нельзя оскорблять человека. – сказал Андрей Омеле, стоявшей в дверях со слезами на глазах.
– Не подумаю даже. Только тогда, когда вернёт, извинюсь. – сказала Омела, надувшись.
– Ксюш, она ещё ребёнок, даже паспорта не получила. Прости ты её, отдай вещи. – сказал жене Андрей, поцеловав в щёку.
– В нижнем ящике, слева. – Ксения указала пальцем на комод.
Андрей достал то, что принадлежало Омеле и отдал. Обрадовавшись, она сказала:
– Простите меня, Ксения Витальевна! Я больше не буду обзываться, но и Вы подмены не делайте.
Ксения молча отвернулась, угнездившись не подушке и завернувшись одеялом.
Андрей и Омела вышли из спальни. И тут, он спросил:
– Покажешь, какой платок она тебе повесила?
– Пошли, покажу. Я его не трогала, так и висит там. – сказала Омела и пошла в комнату. Андрей последовал за ней. Когда он увидел платок и взял его в руки, то ахнул и даже сел на этот самый стул, со словами:
– А ведь и вправду – ведьма. Видишь, штамп стоит изнутри, в углу. – указал Андрей. Она кивнула. На штампе, в рамочке, было написано: "Ритуал".
Омела отошла и сказала:
– Надеть его на неё надо, раз она этим занимается.
– Даже нарочно не придумаешь, чтобы дать оттуда платочек. Они у нас в храме освящены "за упокой", их покупают для умерших. Вот это номер... Вот это Ксюха... – удивляясь, говорил Андрей. – Я заберу его с собой, назад, в храм. И прикажу сжечь, чтобы на всякий случай. Мне бесы не нужны.
Свернув платок, он встал и пошёл в прихожую, где положил его в свою сумку.
Потом он читал утреннее правило, а Омела стояла рядом и только крестилась.
Затем, они быстро оделись и уехали в церковь.
В храме было очень мало народу, всего человек двадцать прихожан. Никто не обращал внимания на девочку в хиджабе, кроме бабы Тани, что была в церковной лавке. Она настойчиво говорила Лене, когда она только зашла, а потом, когда выходила: "Сними это кашне с головы, нам надо отличаться от мусульман, у нас нет такой строгости". Но, она не обращала на неё внимания.
После службы, Омела стала свидетельницей того, как одна из уборщиц храма, которой было велено сжечь платочек, позвонила Ксении и спросила:
– Что делать? Твой муж платочек принёс и велел сжечь.
Что говорила Ксения, Омела не слышала, но уборщица, потом, жгла на церковном костре ненужные записки и что-то ещё, но не этот платочек. Наблюдая, она позвонила Андрею и он быстро пришёл.
Платочек он обнаружил в её сумочке, вместе с завёрнутыми в него свечками. Вытряхнув их, он сжёг этот платок самостоятельно.
Вернувшись домой, во втором часу дня, Андрей сразу же заметил изменения, произошедшие с женой. Она была бледная и измождённая, будто не спала трое суток. Он сразу сказал ей:
– А Ленка-то права, получается. Зачем ты с сатаной заигрываешь? Тебе нужно срочно на исповедь. Завтра на Литургии ты обязана быть.
– Если доживу. – шепнула она сухими губами.
И не дожила...
До вечера она ещё ходила, а потом легла на пол и стала рычать. Омела сильно испугалась, ведь до этого она такого не видела, а когда читала про то, что бывает и хуже, не верила.
В итоге, Ксения умерла в тяжёлых муках в десять вечера. Лицо её было, как из тёмного камня. Семён и Соня плакали, но понимали, что происходит что-то страшное.
После того, как ритуальная машина увезла её, Андрей рассказал детям о том, что хотела совершить их мать.
Омела плохо спала этой ночью. А утром, очень рано, к ним приехал отец Василий, который сказал, что на приём к архиепископу Варлааму можно будет попасть сразу после Литургии.
Омела была, как во сне весь день.
После Литургии они с отцом Василием пошли в епархиальное управление. Коридоры, лестницы, всё в светлых тонах, пол выстелен в крупную квадратную плитку. Принимал высокопреосвященнейший Варлаам в одном из кабинетов, на котором было написано: "Лекторий", просто сидя на стуле возле стола. А напротив него – ряды с такими же стульями.
Собралось человек тридцать, впереди просили сесть детей, там и оказалась Омела, между двумя мальчиками. Она хотела спать и выглядела соответствующе.
Владыка говорил собравшимся о смысле Литургии, о том, как Иисус Христос заповедал творить Евхаристию в память о том, что Крoвь Его и Тело – спасение для человека. Подробности Омела не запомнила. По рекомендации отца Василия, на её голове была только лёгкая маленькая косынка, которую он ей дал, ещё перед входом в церковь.
Окончив свою лекцию-проповедь, Варлаам сказал:
– Вот, здесь, на столе лежат скреплённые листы, там всё подробно написано, будете брать, уходя. Вопросы есть?
Да, вопросы были, и не мало. А Омела просто тупо смотрела на него. И... сравнивала с муфтием. Варлаам улыбался. Одет он был в рясу, а на шее у него была панагия – икона Богородицы, знак отличия архиерея от обычного священника.
Когда все вопросы закончились и люди стали подходить за распечатанной проповедью, владыка вдруг спросил Омелу:
– Радость моя, ты почему носом клююшь? Не спавши, что ли?
– Ага. – кивнула она.
И тут, он встал, обнял её, подозвал и других детей к себе. Когда подошли, он сказал молодому послушнику в подряснике:
– Анатолий, сфотографируй нас, пожалуйста!
Омела сразу же оживилась и на фотографиях не было заметно, что она сонная.
Затем, архиерей позвал всех на трапезу, где продолжались духовные беседы.
А вот эта часть встречи Омеле понравилась больше всего, когда нет деления на мужчин и женщин, все вместе, за общим столом. И еда оказалась очень вкусная. Лена ела и вспоминала маму, ведь после её смерти, русскую еду в их доме уже никто не готовил. То, что импровизировали Роза с Дашей – совсем не то, кроме борща. И хлеб на столе был ржаной, который в горном селе просто так не купить. И творога много, и пироги с капустой. Никакого хинкала и курзе на столе не было, но зато было много рыбы. Понятное дело, монахи мясо не едят.
После трапезы, уходя, Омела сказала отцу Василию:
– Я многое просто проспала, но я счастлива! Вот, смотри, мне тут даже с собой пирогов дали и рыбку завернули. А где продают ржаной хлеб?
– Здесь, в Махачкале, много, где. Заедем, купим. – ответил батюшка.
Естественно, они сначала поехали домой к диакону, забрать вещи Омелы. Надолго не задержались, понятное дело, почему.
Действительно, по пути батюшка остановился возле магазина, где Омела сама накупила хлеба, с мыслями: "Нарежу на сухари, если не съем. Никому не дам, пусть свои белые круги едят".
Вернулись в село они ближе к полуночи, когда все в доме уже спали. Омела тихонько вошла. Когда она копошилась в своей комнате, к ней зашла Даша и спросила:
– И как тебе владыка Варлаам?
– Хороший мужик! Не хуже муфтия, однако! – радостно сказала Омела, вручив сестре пакет с пирогами и рыбой. – Ешь, вкусно!
– Ага, спасибо! Ты меня прости, пожалуйста! – взяв пакет, сказала Даша.
– Давно простила! Я спать хочу. Днём будем разговаривать. Есть, о чём. – зевнув, сказала Омела.
Даша ушла на кухню и принялась есть. А Омела, чуть не уснула, пока чистила зубы. Потом, рассмеявшись над собой, ушла спать.
Продолжение следует...