Алешка вышел на крыльцо. Вечер обдал его прохладой, и он глубоко вдохнул, пытаясь унять досаду. В голове крутилось: «Ну почему так? Только начал… а она — сразу с укором».
Он прислонился к перилам, глядя, как на горизонте догорает закат — багровый, с золотистыми прожилками. Где‑то за огородом лаяла собака, а из клуба доносились звуки гармошки, теперь уже бойкие, плясовые.
«Может, я и правда… не так? — подумал он. — Не умею говорить, как другие. Не могу шутить, не могу легко…»
Но тут же вспыхнула упрямая мысль: «А зачем быть как другие? Я — это я».
Он сжал кулаки, потом расслабил пальцы. «Если она думает, что я просто так отступлю… то нет. Но и навязываться не стану. Пусть сама решит».
Внутри Зинка всё чаще поглядывала на дверь. Музыка сменилась, люди смеялись, танцевали, а ей вдруг стало тесно, душно, неинтересно.
«Глупо вышло», — признала она наконец.
И, не выдержав, направилась к выходу.
На крыльце, в полумраке, стоял Алешка — спиной к ней, руки в карманах, плечи чуть сгорблены.
Она подошла несмело, остановилась в шаге:
— Алеш…
Он обернулся. В глазах — ни злости, ни обиды, только тихая усталость.
— Что?
Зинка запнулась, потом выдохнула:
— Прости. Я… сдуру сказала. Не хотела.
Он помолчал, потом кивнул:
— Ладно.
— Может… потанцуем ещё? — она робко улыбнулась. — На этот раз обещаю не шутить. Или шутить, но не зло.
Алешка посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что‑то тёплое, будто лёд начал таять.
— Только если серьёзно, — сказал он, протягивая руку.
Она вложила свою ладонь в его — тёплую, твёрдую — и почувствовала, как внутри разливается облегчение.
Музыка в клубе зазвучала снова — на этот раз медленная, протяжная, как вечерний ветер. Они вошли вместе, встали в круг, и Зинка, прижавшись к его плечу, тихо прошептала:
— Я серьёзно.
И он, улыбнувшись, повёл её в танце — медленно, бережно, как будто боялся сломать что‑то хрупкое, но бесконечно дорогое.
Алешка лежал на кровати под распахнутым окном. За рамой тихо шелестел листвой старый клён, а в небе медленно гасли звёзды. Сон не шёл — мысли крутились, цеплялись одна за другую, будто нитки за гвоздь.
На столе, рядом с глиняной кружкой, лежала книга — потрёпанная, с загнутыми уголками страниц. «Молодая гвардия» Фадеева. Читал он её уже второй раз, медленно, вдумчиво. В первый раз — залпом, ещё весной, когда книгу привезли в сельскую библиотеку. Тогда поразили смелость, дружба, готовность стоять за своё. Сейчас же, перечитывая, ловил себя на другом: герои говорят так ясно, так прямо… А у него с Зиной — ни одного толкового разговора. Всё обрывается на шутках, на неловких паузах.
«В книге — борьба, подвиг, слова как гвозди. А у меня?» — думал он, проводя пальцем по строчкам. — «Там люди знают, чего хотят. А я?»
Он закрыл книгу, откинулся на подушку. В голове снова всплыло: сколько раз надо поговорить с Зиной, чтобы понять — это всерьёз? Десять? Двадцать? Или достаточно одного, но такого, чтобы всё встало на места?
Мысли свернули к другому: а как вообще жениться? Не в кино, не в книге — а здесь, в их деревне, с их порядками.
«Сказать матери: „Пойдём свататься?“» — мысленно проговорил он. И тут же перед глазами встала картина: мать, скрестив руки, качает головой:
— Мельниковы? Шумные, неотесанные… Не пара нам.
Так говорил сосед Фёдор, и мать с ним соглашалась. А Зинка? Она — другая. В ней и задор, и ум, и… что‑то такое, от чего сердце замирает. Но родня её — это ведь не она.
Алешка вздохнул. Как объяснить матери, что Зинка — не её семья? Как сказать: «Я её люблю, а не их»?
За окном прокричал петух — первый, неуверенный крик в предрассветной тиши. Алешка поднялся, подошёл к окну. Вдали, за огородами, уже серел край неба.
«Утро. Новый день. Может, сегодня…» — подумал он, и в груди шевельнулось что‑то твёрдое, решительное.
Он знал: нельзя ждать, пока всё сложится само. Надо говорить. Надо действовать. Надо — начать.
Утро выдалось ясное, с золотистыми лучами, пробивающимися сквозь занавески. Прасковья выставила из печи сковородку с пышущей жаром яичницей, поставила на стол глиняный кувшин с молоком.
— Чего задумчивый? — бросила она, заметив, как Алешка медленно садится за стол, будто взвешивая каждое движение.
Он поднял глаза:
— Мам, я хочу поговорить.
Прасковья тут же отложила полотенце, присела напротив, внимательно глядя на сына. В её взгляде — ни тревоги, ни раздражения, только тихая настороженность.
— Лёнечка, что‑то случилось?
— Нет… — он запнулся, потом выдохнул. — Мам, ты знаешь, есть девушка… Зина. Она мне нравится. Мне скоро в армию, и я думаю… Давай сосватаем? Сходим к ним. А то вдруг я уйду, а она… замуж выйдет.
Прасковья не шевельнулась, но в глазах мелькнуло то, чего Алешка боялся: тень давнего неприятия.
«Зина Мельникова… — пронеслось у неё в голове. — Конечно, она. Вся их семья — шум, крик. А Даша‑то, её мать, в молодости — ну чисто цыганка!»
Она помнила Дашу: бойкую, смешливую, вечно в центре сплетен. Помнила, как та громко спорила на сходках, как смеялась на танцах, как однажды, пьяный сосед сказал: «Мельниковы — ветер в голове!»
И вот теперь её сын — спокойный, рассудительный Лёня — хочет в эту семью.
Прасковья медленно провела рукой по краю скатерти, собираясь с мыслями.
— Ты хорошо подумал, сынок? — спросила она тихо, без упрёка, но с той особой интонацией, от которой у Алешки всегда сжималось сердце. — Зина‑то… она ведь не простая. Вся в мать — шумная, резкая. А ты… ты у меня другой.
Алешка сжал ложку, но голос держал ровным:
— Я знаю, что она резкая. Но она добрая, мам. И умная. И… — он запнулся, но продолжил: — Я её люблю.
Прасковья вздохнула, откинулась на спинку стула. В кухне пахло жареным луком и свежим хлебом, а за окном уже слышались голоса соседей — начинался обычный деревенский день.
— В армию тебе скоро, — повторила она. — А там — неизвестно. Год, два… А она ждать будет? Или как?
— Я попрошу её ждать, — твёрдо сказал Алешка. — И если она согласится — тогда и свадьбу сыграем.
Прасковья помолчала, потом вдруг улыбнулась — чуть устало, но без прежней строгости.
— Знаешь, Леня… Давай так: сначала ты с ней сам поговори. По‑честному, по‑взрослому. Спроси, хочет ли она ждать. А потом уж и к родителям пойдём, если оба уверены.
Алешка поднял глаза, в них — и надежда, и сомнение:
— А если она скажет «нет»?
— Тогда, значит, не судьба, — мягко ответила мать. — Но лучше знать правду сейчас, чем потом жалеть.
Он кивнул, опустил взгляд в тарелку. Яичница остывала, но ему вдруг стало легче — будто камень с души свалился.
— Хорошо, мам. Я с ней поговорю. Сегодня же.
Прасковья погладила его по плечу:
— Только не спеши. Слова — они как птицы: вылетят — не поймаешь. Скажи так, чтобы она поняла: ты всерьёз.
Алешка поднял голову, посмотрел в окно. За огородом, на тропинке к клубу, мелькнуло цветастое платье. Зина?
Сердце ёкнуло.
«Сегодня», — решил он.
И впервые за долгое время почувствовал, что всё — правильно.
Вечер накрыл деревню мягким сумраком. В клубе уже гремела гармонь, воздух наполнился смехом, топотом ног и запахом разогретого дерева от старых половиц.
Алешка стоял в полумраке у стенки клуба, сжимая в кармане край носового платка — будто якорь, за который можно удержаться. Зинка танцевала в кругу: платье кружилось, косынка сползла на плечо, а в глазах — тот самый огонь, от которого у него перехватывало дыхание.
«Сейчас, — подумал он. — Скажу всё как есть. Про сватовство, про армию, про то, что…»
Он сделал шаг, потом ещё один, пробираясь сквозь толпу. В голове вертелись слова — заготовленные, обкатанные за день, — но стоило ей повернуться, поймать его взгляд, всё рассыпалось, как карточный домик.
Сердце колотилось так, что, казалось, его слышат все в зале.
— Зин, — окликнул он, подойдя вплотную.
Она обернулась, улыбнулась — сначала привычно‑насмешливо, но, увидев его лицо, стала серьёзнее.
— Что, Алеш? Ты какой‑то… напряжённый.
Он глубоко вдохнул, будто перед прыжком в холодную воду.
«Сейчас, — твердил он себе. — Подойду, скажу всё как есть. Про разговор с матерью, про сватовство…»
Он попытался засмеяться, но смех вышел коротким, неловким.
— Я… хотел поговорить.
Её улыбка чуть дрогнула. Она кивнула подружкам — мол, сейчас вернусь — и отошла с ним к окну.
— О чём? — спросила уже тише, серьёзно.
Алешка набрал воздуха, но слова застряли в горле. Он смотрел в её глаза — ясные, чуть прищуренные, — и вдруг испугался. Что, если она рассмеётся? Или скажет: «Ты что, всерьёз?» А если откажется — как потом смотреть ей в лицо?
«Как узнать, если не спросить?» — пронеслось в голове.
Но вместо заготовленной речи он лишь сжал её руку — крепко, будто боялся, что она уйдёт.
Он молчал. В висках стучало: «Скажи! Скажи сейчас!» Но вместо этого он выдохнул:
— Завтра придёшь? На танцы?
Молчание и догадки
Она посмотрела на него долго, внимательно. В её взгляде мелькнуло что‑то неуловимое — то ли разочарование, то ли понимание.
— Приду, — сказала наконец, чуть улыбнувшись. — А ты?
— И я приду, — поспешно кивнул он. — То есть… конечно, приду.
Музыка заиграла снова — бойкая, заливистая. Кто‑то окликнул Зинку, она обернулась, потом снова взглянула на Алешку:
— Ну, я пошла. А ты… — она запнулась, но тут же добавила с лёгкой насмешкой: — …думай быстрее, а то пропустишь всё самое интересное.
И ушла в круг танцующих, оставив его стоять у окна, с ладонью, ещё хранящей тепло её руки.
Позже, идя домой по тихой улице, Алешка крутил в голове этот разговор.
«Я почти сказал. Почти!»
Но в памяти снова и снова всплывал её взгляд — тот миг, когда он замолчал, не сумев вытолкнуть из себя главные слова.
«Может, мать права? Может, и правда стоит подождать, разобраться в себе?»
Но тут же сердце сжималось от мысли: а если она завтра придёт не одна? Если кто‑то другой осмелится сказать то, на что он не решился?
Он остановился, глядя на звёздное небо. Вдали, за огородами, гасли огни клуба. Где‑то играла гармонь, доносился смех.
«Завтра, — решил он. — Завтра я скажу всё. До конца».
И с этой мыслью, твёрдой, как клятва, он шагнул вперёд — в тёплую летнюю ночь, где пахло сеном, рекой и чем‑то неуловимо новым, будто сама судьба давала ему второй шанс.
Утро выдалось пасмурным. Прасковья поставила на стол чугунок с горячей кашей, разложила ложки. Алешка сидел молча, ворошил ложкой густую массу, но аппетита не было.
— Мам, — начал он, наконец поднимая глаза. — Я всё думаю… Может, правда сходить к Мельниковым? Пока я ещё дома. А то уйду в армию — и как знать…
Прасковья тяжело вздохнула, оперлась на спинку стула:
— Лёня, ты пойми: дело не в том, чтоб сходить. Дело в том, чтоб потом не жалеть. Ты её толком знаешь? Она‑то тебя — как воспринимает?
Алешка сжал ложку:
— Знаю. И она… она не чужая мне.
В этот момент скрипнула дверь — на пороге возник сосед Фёдор, в стёганке, с кепкой в руке.
— Утро доброе, — пробасил он, не дожидаясь приглашения, придвинул табурет. — Чего невесёлые?
Прасковья махнула рукой:
— Да вот, сын мой про сватовство толкует. К Мельниковым хочет.
Фёдор хмыкнул, потянулся к чугунку:
— А‑а, к Зине… Ну, дело молодое. Только ты, Алеш, не спеши, как говорится: семь раз отмерь, один отрежь.
Алешка вскинул взгляд:
— А если она без меня замуж выйдет? Пока я там…
Фёдор налил себе чаю, помешал ложкой, глядя на пар:
— Если захочет замуж — и бог не даст ей дождаться. А если выйдет — значит, так судьбе угодно. Что посеешь, то и пожнёшь, парень.
Прасковья кивнула:
— Вот и я говорю: рано ещё. Надо посмотреть, как она себя покажет.
Алешка сжал кулаки под столом:
— Но если я не скажу сейчас — потом может быть поздно!
Фёдор отхлебнул чаю, поставил кружку, посмотрел на парня твёрдо:
— Поздно — это когда сердце не лежит. А ты сейчас как баран уперся: и хочется, и колется. Слушай сюда. Поговори с ней по‑человечески. Узнай, чего она хочет.
Алешка опустил глаза:
— А если… если ребёнок? Две бабы с ребёнком на два года в этом доме останутся. Только потому что я там что‑то придумал?
Фёдор покачал головой, усмехнулся без злобы:
— Эх, молодёжь… Ты книжки серьёзные читаешь, а рассуждаешь как мальчишка. Жизнь — не поле перейти. Если любишь — бери ответственность. Если нет — так и не морочь голову ни себе, ни ей. А пока — думай.
Прасковья вздохнула, погладила сына по плечу:
— Он прав, Леня. Не надо на горячую голову. Поговори с Зиной. Узнай её мысли. А потом уж и решать будем.
Алешка молчал, глядя в окно. За стеклом медленно рассеивался туман, пробивались первые лучи солнца. В голове крутились слова Фёдора, матери, свои собственные сомнения.
— Я поговорю, — наконец произнёс он тихо. — Сегодня.
Фёдор кивнул, поднялся:
— Вот это дело. Слово — не воробей, вылетит — не поймаешь. Так что сначала думай, потом говори. А там уж — как карта ляжет.
Он надел кепку, кивнул на прощание и вышел. В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов да далёким криком петуха.
Алешка поднял глаза на мать:
— Ты не против, если я сегодня к ней пойду?
Прасковья улыбнулась — не строго, а с тихой теплотой:
— Иди, сынок. Только помни: сердце не обманешь. И чужое тоже.
✨Продолжение. Глава 12 в работе
Спасибо, что уделили время! Буду рада видеть вас среди подписчиков и получить ваш лайк ⭐