— Ну что, видели нового завотделением? — молоденькая медсестра плюхнулась на диван в сестринской.
Алла Геннадьевна повернулась к ней и спокойно уточнила:
— Нет, ещё не видели. А ты, значит, уже успела? И сейчас подробно расскажешь нам, какой он на самом деле.
— Начинай с внешности, — буркнула вторая медсестра, переодевавшаяся у шкафчика, и фыркнула так, будто её заставляли слушать лекцию.
— Ой, Лен, тебя правда интересует что-то кроме внешности? — поддела она.
Елена даже бровью не повела.
— Конечно. Меня, между прочим, крайне занимает финансовое состояние этой самой внешности.
— Ну вот, вынуждаете начинать с финала, — вздохнула молоденькая, но тут же оживилась. — Ладно, слушайте. Наш новый заведующий ещё довольно молодой. По виду — ему и сорока нет. Папочка у него, говорят, не последняя шишка, вот сыночек и оказался в кресле начальника.
Алла Геннадьевна тяжело выдохнула, будто уже услышала прогноз на ближайший год.
— Чую, весёлые времена нас ждут.
— Алла Геннадьевна, если вам неинтересно, могу и не продолжать, — с показной обидой протянула рассказчица.
Алла Геннадьевна улыбнулась одним уголком губ.
— Да ладно. Я даже представить не могу, что должно случиться, чтобы ты не выложила новости в ту же секунду. Давай, говори. Я молчу.
— Так вот, — медсестра устроилась поудобнее. — Работал он в какой-то столичной клинике. Но, как мне шепнули проверенные источники, там он что-то конкретно напортачил. И даже папочкиных возможностей не хватило, чтобы всё замять. В итоге его отправили сюда, в нашу больничку, руководить. Но внешность… — она сделала паузу, наслаждаясь эффектом. — Внешность у него, скажу я вам, впечатляющая. Видно, что человек в деньгах не стеснён. Одет с иголочки, тёмные волосы, высокий, уверенный, весь такой… как с картинки.
Лена мечтательно закатила глаза.
Вторая коллега усмехнулась:
— Ой, Ленка, по-моему, тебе там всё равно ничего не светит.
Лена обиженно поджала губы.
— Это мы ещё посмотрим. Не таких обламывали.
Алла Геннадьевна посмотрела на неё пристально, будто давно носила в голове один вопрос и наконец решила его задать.
— Лен, вот я всё не пойму. Твоё поведение не укладывается ни в какую логику. Ты мужчин меняешь, как перчатки. И ведь ни одного «так себе». Все красивые, большинство при деньгах. А замуж не выходишь. Хотя я знаю, что предложения тебе делали. Зачем тогда всё это, если замуж ты не собираешься?
Лена сладко потянулась и улыбнулась так, словно её только что похвалили.
— Ой, Алла Геннадьевна, считайте меня… мстителем.
Алла Геннадьевна и Катя одновременно рассмеялись.
— Мстителем? — переспросила Алла Геннадьевна. — Это каким ещё?
Катя подхватила:
— И главное — кому и за что ты мстишь?
Лена прищурилась, как актриса, выходящая на сцену.
— За разбитые сердца всех девчонок. У нас ведь как принято? Мужики — завоеватели. Захотел — женился. Захотел — бросил. Захотел — к другой ушёл. А женщины верят, ждут, терпят и потом собирают себя по кусочкам. Вот пусть хотя бы раз почувствуют на собственной шкуре, каково это. Был у меня один… Я ему верила больше, чем себе. А он… — Лена махнула рукой. — Ладно, не будем о грустном. Я, кстати, думаю даже альбом завести и назвать его «Мои жертвы».
В сестринской грохнул смех.
Смеялись все трое, и громче всех — Алла Геннадьевна, вытирая слёзы от хохота.
— Ой, нарвёшься ты когда-нибудь, Лен. Нельзя же так. Соберутся все твои «жертвы» да как дадут тебе…
Лена отмахнулась.
— Да мне нисколько не страшно. Им же это невыгодно. Придётся признать, что они жертвы. А это для них хуже любой пощёчины.
В дверь тихонько постучали, и женщины хором привычно крикнули:
— Заходи, тёть Марин.
В сестринскую вошла пожилая женщина — Марина Сергеевна, которую здесь все звали просто тётей Мариной. Она работала санитаркой в больнице больше десяти лет. Женщина была доброй, аккуратной и удивительно заботливой. Только лицо у неё было покрыто старыми шрамами от ожогов. Все знали, что когда-то она попала в аварию, где погибла её дочь, но подробностей никто не выспрашивал. И неудобно, и незачем.
Тётя Марина искренне считала, что персонал непременно умрёт с голоду, если она не будет их подкармливать. Ей было всё равно, кто перед ней — медсестра, санитарка или врач. На каждой смене она приносила пирожки. И пирожки у неё всегда получались такие, что от одного запаха в голове становилось теплее.
Поначалу ей пытались запретить эти «добрые жесты». Не потому, что кто-то не хотел пирожков, а потому что все понимали, сколько денег она на это тратит. Тогда персонал стал скидываться на муку и начинку. Тётя Марина отказывалась, пока Алла Геннадьевна не сказала строго:
— Если деньги не возьмёте, ваши пирожки мы есть не будем.
Пришлось смириться. Со временем это стало привычкой: получали зарплату — и сразу откладывали в коробочку, на которой так и было написано коротко и по делу: «На пирожки».
Тётя Марина улыбнулась и поставила на стол пакет.
— Доброе утро, девочки. Сегодня у меня с вишней и с печёнкой.
Катя театрально закатила глаза.
— Ой, тёть Марин, вы же так хотите, чтобы мы стали круглыми, как шарики.
Пожилая женщина рассмеялась и бросила взгляд на Лену.
— Леночка, тебе это не грозит. У тебя если что и откладывается, то строго в нужных местах. А вообще толстеют от всякой магазинной дряни. У меня всё настоящее. Я даже ягоды не в супермаркете беру, а на рынке, у одной и той же женщины. Так что не бойтесь, ничего лишнего к вам не прилипнет. Будет только польза.
Алла Геннадьевна взяла пирожок, откусила и простонала почти счастливо:
— Ох, тёть Марин, ну когда же вы меня уже научите так печь. Сколько раз пробовала — не выходит.
Тётя Марина улыбнулась так, будто слышала это каждый месяц и всё равно не уставала отвечать.
— Это потому что вы всё бегом да бегом. Сейчас же всё на ходу делают. На ходу готовят, на ходу едят, на ходу замуж выходят. А потом так же на ходу и разводятся. А пирожки любят, когда им время уделяют. С ними как с живыми — к каждому подход нужен.
Алла Геннадьевна перестала жевать и нахмурилась.
— Живые, неживые… Я вообще-то ещё молодая. Вы мне не намекайте. Когда это я на пенсию собралась?
Тётя Марина пожала плечами, будто это было очевидно.
— Вот пойдёте на пенсию, Алла Геннадьевна, тогда и научитесь.
Алла Геннадьевна фыркнула:
— Значит, жди. Ладно, девочки, я побежала. Новый заведующий уже на месте. Отнесу ему пирожков. Он теперь тоже наш.
Лена дёрнула плечом, явно не разделяя энтузиазм.
— Я бы на вашем месте… повременила. Кто его знает, что он за человек.
Тётя Марина всплеснула руками.
— Ну что ты, Леночка. Доктора людей спасают. Разве может тот, кто спасает, быть плохим?
Она вышла, а женщины переглянулись и потянулись следом. Может, конечно, и не услышат ничего особенного. Но любопытство — штука сильная.
Василий Дмитриевич сидел в кабинете и был откровенно не в духе. Он прекрасно понимал: ссылка эта временная. Но минимум год ему придётся «протухать» в провинциальной больнице. А ведь всё так хорошо складывалось. Ещё немного — и он мог бы замахнуться на должность главного в клинике. И надо же было связаться с той дурой.
Он и представить не мог, что Лика окажется дочерью владельца клиники. Репутацию ему подпортили крепко. Правда, «косяк» был не профессиональный, не медицинский — скорее личный. Но и такого хватило, чтобы его аккуратно отодвинули в сторону.
«Ничего, — убеждал он себя. — За год всё забудется. Я отсижусь и вернусь в игру».
У Василия Дмитриевича была планка, которую он собирался взять любой ценой. Он хотел свою клинику. Хотел, чтобы его имя знали далеко за пределами города, чтобы о нём говорили, чтобы к нему летели со всего мира. Он был уверен, что рано или поздно добьётся этого.
Эта больница, конечно, не шла ни в какое сравнение с прежней, но всё же выглядела достаточно современной. Он ещё наведёт здесь порядок. В отделении будет дисциплина. Никакого панибратства. Только профессионализм. Пусть будет трудно, но он справится.
Он заранее продумывал, как выстроить систему. Не то чтобы всех перессорить, но чтобы между людьми появился соревновательный азарт. Чтобы каждый старался быть «лучше». И чтобы каждый понимал, что начальник должен знать всё. Кто работает усерднее, кто халтурит, кто на что способен.
В дверь раздался тихий стук.
Василий Дмитриевич удивлённо поднял брови. Он никого не звал.
— Да, войдите.
В кабинет осторожно вошла пожилая женщина. По одежде было ясно — санитарка. Она поздоровалась, не поднимая глаз, и направилась к столу.
Он наблюдал за ней всё более недовольно. В голове уже вертелось раздражённое: «Это отделение точно требует жёсткой руки. До чего дошли, санитарки в кабинет без вызова…»
Женщина остановилась у стола.
— Меня зовут Марина Сергеевна. Я здесь санитаркой работаю. Я вам пирожок принесла на завтрак. Я всем приношу.
На секунду он будто даже растерялся. А потом лицо его перекосилось от злости.
— Вы что себе позволяете? — голос мгновенно сорвался на крик. — Ваше дело — полы мыть и горшки выносить. А вы ко мне со своими пирожками! Вон отсюда! Вы тут больницу в чёрт знает что превратили!
Он кричал так, что казалось, стекла дрожат.
Лена, Катя и Алла Геннадьевна влетели в кабинет, чтобы заступиться за тётю Марину.
Пожилая женщина наконец подняла глаза и посмотрела на заведующего.
— Зачем же вы так… Я же от чистого сердца.
Но Василий Дмитриевич разъярился ещё сильнее, когда увидел её лицо.
— Кто вас сюда взял? Кто?! — он почти захлебывался от возмущения. — Больные на пути к выздоровлению должны видеть только приятное. А увидят вас — у них инфаркт случится! Немедленно пишите заявление. Хотя нет, я сам вас уволю приказом!
Он смахнул со стола тарелку с пирожками и схватился за телефон.
Алла Геннадьевна выступила вперёд.
— Василий Дмитриевич, зачем вы так, с наскока. Марина Сергеевна у нас работает много лет. Она хороший человек. Её любят и персонал, и пациенты. Нельзя же вот так, сгоряча. Неужели у вас совсем нет сердца?
Он посмотрел на неё тяжёлым взглядом.
— Я так понимаю, вы старшая медсестра. Тогда займитесь своими обязанностями. Со своими обязанностями я разберусь сам.
Тётя Марина повернулась к Алле Геннадьевне, и голос её стал тише, но жёстче.
— Не надо, Аллочка. Не унижайся перед этим человеком. Он того не стоит. Я узнала его. И я бы всё равно не осталась здесь работать.
Василий Дмитриевич изумлённо уставился на неё. Он напряг память, но лицо не складывалось ни с одним воспоминанием.
— Мы с вами никогда не встречались. Так что ваши громкие слова здесь неуместны.
Марина Сергеевна уже шла к двери, но вдруг остановилась и медленно обернулась.
— Ошибаетесь. Я вас очень хорошо помню. Тринадцать лет назад мы с дочкой возвращались с дачи. Риточка только недавно получила права и ехала осторожно, как положено. Сзади пристроились две дорогие машины. Одна нас обогнала, а потом вдруг резко притормозила. Видимо, чтобы «поучить» мою девочку, мол, едет не так.
Она сделала паузу, словно заново проживая тот день.
— Рита испугалась, дёрнула руль, и мы улетели в кювет. Машина загорелась. Дочку зажало, я пыталась вытащить её. Всеми силами пыталась. Я кричала. Вторая машина остановилась на дороге. Из неё вышел молодой мужчина. Он видел, что я одна не справлюсь. Постоял минуту… сел обратно и уехал. Этим мужчиной были вы.
В кабинете стало так тихо, что слышно было, как кто-то судорожно втянул воздух.
— Это ты… — выдохнула она, и голос её задрожал. — Если бы ты помог мне, моя дочь была бы жива.
Алла Геннадьевна выругалась — впервые при коллегах, впервые так открыто.
Лена обняла тётю Марину, которая уже не скрывала слёз.
Катя шагнула вперёд и сказала резко, почти по-военному:
— Можете и меня уволить. Но таким, как вы, не место в медицине.
Василий Дмитриевич помнил тот случай. Он всплывал в памяти, пусть и не каждый день. Он действительно остановился тогда — после того, как его приятель подрезал ту машину. Он видел, как автомобиль загорелся. Видел женщину, которая лезла в пламя и пыталась кого-то вытащить. Но ему было «некогда». Он спешил на вечеринку. И решил, что никто ничего не докажет и не увидит. Сел в машину и уехал.
А сейчас он понял: все его планы рушатся. Всё, что он так долго выстраивал, летит в пропасть. Не будет ни карьеры, ни клиники, ни славы, если эта история всплывёт наружу.
Нужно было что-то делать.
Василий Дмитриевич вдруг рухнул на колени перед тётей Мариной.
— Простите… Простите меня, пожалуйста. Я виноват. Но я всё равно ничем бы не помог… Не губите меня. Ради Бога. Вы лишите меня будущего. Я хороший врач. Я должен стать известным.
Он говорил сбивчиво и сам чувствовал, что несёт не то, что нужно. Но остановиться уже не мог. В голове рассыпались его красивые картины будущего.
Он повернулся к Алле Геннадьевне.
— Скажите ей… Скажите, чтобы она никому ничего не рассказывала. Пожалуйста.
Он попытался схватить Марину Сергеевну за руки, но она брезгливо отдёрнула их.
— Вы, может, и не совершили уголовного преступления, — тихо сказала она. — Но вы убили мечту. Рита тоже училась на врача. Это была мечта всей её жизни.
Она словно моментально постарела лет на десять.
— Я напишу заявление. Работать с вами в одном месте я не буду.
Через час после того, как они написали заявления об увольнении, в сестринскую вошёл главврач. Он был спокойным, но взгляд у него был внимательный.
— Добрый день. Вот, как видите, сам пришёл. Хочу понять, что это у нас за бунт.
Женщины молчали.
Тогда он посмотрел на Лену.
— Ну, рассказывай.
Лена отвернулась.
Главврач вздохнул:
— Лен, ты же знаешь, я всё равно не отстану. Ты упрямая, как и я.
Те, кто был рядом, удивлённо переглянулись.
Главврач продолжил ровно, без лишнего пафоса:
— Лена — моя дочь. Не знаю, почему она упорно скрывает этот факт. Наверное, хочет выглядеть более самостоятельной.
Лена фыркнула, присела рядом и, уже без шуток, пересказала всё, что произошло в кабинете заведующего.
Главврач долго молчал. Потом поднялся, и голос его стал твёрдым.
— Если я попрошу вас забрать заявления и обещаю, что Василий Дмитриевич больше никогда не приблизится к медицине, мы договоримся?
Алла Геннадьевна окинула взглядом Катю и Лену, потом тихо сказала:
— Да. Мы вам верим.
Главврач кивнул.
— Вот и хорошо. Возвращайтесь к обязанностям. Тётю Марину я найду. Как же мы без её пирожков. А у меня теперь дела. Важные дела. По восстановлению справедливости.
Друзья, очень благодарен за ваши лайки и комментарии ❤️ А также не забудьте подписаться на канал, чтобы мы с вами точно не потерялись)
Читайте сразу также другой интересный рассказ: