Виктор отрезал себе добрый ломоть её сыра прямо над раковиной — без тарелки, без хлеба, — и сказал с набитым ртом:
— Чайник я забираю. У тебя всё равно давление, тебе кофе вредно.
Он явился ровно в десять, как договаривались, но не один, а с рулеткой и толстой тетрадью в клетку. В этой тетради, как потом выяснилось, была вся их жизнь за двадцать пять лет — расписанная по граммам и копейкам.
Елена стояла в коридоре, прижимая к груди полотенце, и смотрела на мужа так, будто видела его впервые. Хотя почему «будто»? Того Виктора, с которым она четверть века клеила обои и растила сына, больше не существовало. Перед ней стоял чужой, расчётливый мужчина в новой, явно не ею купленной рубашке, который пришёл делить территорию.
— Проходи, Витя, — тихо сказала она. — Обувь не снимай, там не мыто.
Это была маленькая ложь — дома у неё всегда было чисто до скрипа, — но хотелось хоть как-то обозначить дистанцию. Виктор и не подумал разуваться. Он прошёл на кухню, по-хозяйски открыл холодильник и критически осмотрел полки.
— Сыр «Маасдам»? — он поднял бровь. — Неплохо живёшь. А говорила, денег нет.
— Это по акции, — соврала Лена, чувствуя, как к горлу подступает ком.
Сыр она купила вчера, чтобы хоть как-то порадовать себя после бессонной недели. Двести грамм, самый дорогой — просто чтобы почувствовать вкус нормальной жизни.
— Ну-ну, — хмыкнул Виктор. — Ладно, давай к делу. У меня времени в обрез, Людочка ждёт к обеду.
Людочка. Имя повисло в воздухе, как дым от подгоревшей каши. Людочке было тридцать два, она работала администратором в салоне красоты и, по словам Виктора, «понимала его душу». Лена эту душу понимала двадцать пять лет, а Людочка разобралась за два месяца. Видимо, душа у Виктора оказалась неглубокая, раз так быстро поддалась изучению.
Всё рухнуло три месяца назад, в обычный вторник.
Лена тогда приготовила котлеты — те самые, по-киевски, с маслом внутри, как он любил. Виктор ел молча, сосредоточенно, аккуратно промокая губы салфеткой. Съел одну, потянулся за второй.
— Вкусно? — спросила она, подливая ему компот.
— Нормально, — буркнул он.
А потом, дожевав кусок, отодвинул тарелку и сказал:
— Лена, я ухожу. Я полюбил другую.
Вот так просто. Между первой и второй котлетой.
Лена тогда даже не заплакала. Она просто смотрела, как он допивает компот. В голове крутилась глупая мысль: «А кто же третью котлету доест? Я же три пожарила».
— Ты шутишь? — спросила она.
— Я серьёзен как никогда, — ответил Виктор, вставая из-за стола. — Я понял, что мы чужие люди. Мы развиваемся в разных направлениях. Я хочу дышать полной грудью, а здесь… здесь болото.
«Болото» — это их уютная трёшка, за которую они десять лет выплачивали кредит? «Болото» — это её забота, его выглаженные рубашки, их поездки на дачу?
Он собрал вещи в тот же вечер. Только одежду, сказав, что за остальным придёт позже, когда «всё уляжется».
И вот — улеглось.
— Телевизор из гостиной я забираю, — заявил Виктор, делая пометку в своей тетради. — Ты всё равно только сериалы смотришь, тебе и на кухне маленького хватит. А мне для футбола нужен большой экран.
— Витя, этот телевизор мы покупали на премию, которую мне дали на юбилей, — тихо возразила Лена.
— Ну и что? — он искренне удивился. — Бюджет-то был общий. Значит, и телевизор общий. А раз я ушёл с одной сумкой, имею право на компенсацию. По справедливости.
«По справедливости». Это слово звучало из его уст как издевательство.
— Хорошо, забирай, — махнула рукой Лена.
Ей вдруг стало всё равно. Пусть подавится этим телевизором.
Она села на табуретку и наблюдала, как он ходит по квартире, оценивая вещи. Брал в руки вазу, смотрел на донышко, ставил обратно. Открывал шкафы, перебирал постельное бельё.
— Комплекты с розами я возьму, — сказал он, вытаскивая стопку белья. — Они почти новые, а мне на первое время нужно. Люда говорит, у неё своего белья мало, она квартиру снимает.
— Ты повезёшь наше семейное бельё к любовнице? — Лена почувствовала, как щёки заливает краска. — Витя, ты в своём уме? На этом белье мы с тобой спали!
— И что? Оно стираное, — невозмутимо ответил он. — Лен, не будь мещанкой. Вещи есть вещи. Зачем тратить деньги на новое, если есть нормальное старое? Мне сейчас каждая копейка нужна, мы ипотеку планируем брать.
Лена задохнулась от возмущения. Он планирует ипотеку с новой женщиной, экономя на простынях бывшей жены.
— Забирай, — процедила она. — И подушки тоже забирай. Те, на которых ты спал. Я на них всё равно спать не смогу.
— Вот и отлично, — кивнул Виктор, аккуратно укладывая бельё в принесённые с собой огромные клетчатые сумки. — Кстати, о кухне. Мультиварку я тоже возьму. Люда готовить не очень любит, а мультиварка — вещь полезная. Закинул и забыл.
— А мне в чём готовить? — не выдержала Лена. — Я в ней каши по утрам варю.
— Вари в кастрюле, — отмахнулся он. — У тебя времени полно, ты же теперь свободная женщина. А мы оба работаем, нам время экономить надо.
Он открыл шкафчик со специями и начал перебирать баночки.
— Перец чёрный горошком… Лавровый лист… Хмели-сунели… Слушай, отсыпь мне половину. А то покупать всё заново — разоришься, цены сейчас сумасшедшие.
Лена смотрела, как он деловито пересыпает перец в полиэтиленовый пакетик, который предусмотрительно достал из кармана, и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Не любовь — нет. Любовь умерла ещё над котлетой. Умирало уважение. Умирала память о том, что этот человек когда-то был ей родным.
— Витя, тебе не стыдно? — спросила она шёпотом. — Ты перец делишь?
— Копейка рубль бережёт, — наставительно произнёс он, завязывая узелок на пакетике. — Ты, Лена, всегда была транжирой. Поэтому мы и не разбогатели. А я теперь буду жить по-другому. Рационально.
Он снова подошёл к холодильнику.
— О, колбаса сырокопчёная, — он вытащил палку колбасы. — «Брауншвейгская»? Дорогая. Давай так: я её заберу в счёт того, что оставлю тебе старый пылесос. Он всё равно уже тянет плохо, а колбаса свежая.
Лена расхохоталась. Это был нервный, злой смех, который испугал её саму.
— Бери, Витя. Бери колбасу. И пылесос забирай. И мусорное ведро, если хочешь, прихвати. Оно почти новое.
Виктор посмотрел на неё как на сумасшедшую.
— Не истери, — строго сказал он. — Я пытаюсь решить всё цивилизованно. Без судов. Ты же знаешь, если пойдём в суд, я у тебя половину квартиры отсужу. А так — я благородно оставляю тебе жильё. Но наполнение заберу. Мне нужно обставлять новую жизнь.
— Благородно? — Лена вытерла выступившие от смеха слёзы. — У тебя в этой квартире только треть. Она оформлена в долевую собственность: на меня, на тебя и на сына. Или ты забыл?
— Сын взрослый, он мне свою долю подарит, если попрошу, — уверенно заявил Виктор. — Он мужчина, мужскую солидарность поймёт.
Лена знала, что сын, который сейчас работал вахтой на Севере, отца видеть не хочет после того, как узнал о «Людочке». Но спорить не стала.
— Так, что у нас дальше? — Виктор сверился со списком. — Стиральная машина. Она новая, год назад брали. Я посмотрел цены — такая сейчас сорок тысяч стоит. Я её забираю, а тебе оставляю микроволновку.
— Микроволновке десять лет, она внутри ржавая! — воскликнула Лена. — А стиралка мне нужна, как я руками стирать буду? У меня артрит!
— Лена, не дави на жалость, — поморщился Виктор. — У Люды в съёмной квартире машинки нет. Ей что, в прачечную ходить? Она молодая женщина, ей нужно за собой следить, выглядеть хорошо. А ты дома сидишь, можешь и в тазике постирать, ничего страшного.
Он достал рулетку и начал замерять стиральную машину, бормоча под нос: «В проём пройдёт… В лифт влезет…»
Лена села на край ванны. Ноги не держали.
— Витя, а совесть у тебя есть? — спросила она в пустоту.
— Совесть — понятие абстрактное, а быт — конкретное, — отозвался он. — И вообще, скажи спасибо, что я с тебя за амортизацию автомобиля не требую. Я на нём тебя на дачу возил? Возил. Значит, ты пользовалась. Половина бензина и ремонта за все годы — с тебя. Но я, так и быть, прощаю. Я человек щедрый.
Он вышел из ванной, довольный собой.
— Машину, кстати, тоже забираю. Она на меня оформлена.
— Но кредит за неё я платила со своей зарплаты три года! — Лена вскочила. — Ты же тогда работу потерял и дома сидел!
— Это детали, — отмахнулся он. — Кто платил — неважно, важно, на кого документы. Юридически она моя. И вообще, зачем тебе машина? На дачу ездить? Так дачу мы продаём.
Лена замерла.
Дача была её местом силы. Домик, доставшийся от родителей, который она с такой любовью обустраивала. Сад, розы, беседка, которую строил ещё её отец.
— Как продаём? — прошептала она. — Это мамин дом… Он мне по наследству достался.
— Был мамин, стал общий, — жёстко сказал Виктор. — Мы там ремонт делали? Делали. Крышу перекрывали? Перекрывали. Значит, там есть мои вложения. Значит, имею право на компенсацию. Мне нужны деньги, Лена. Люда хочет на море, я ей обещал. И машину надо обновить, эта уже старая.
— Ты хочешь продать мамин дом, чтобы везти любовницу на море? — Лена почувствовала, как в груди поднимается горячая, яростная волна.
— Не любовницу, а гражданскую жену, — поправил он. — И не просто на море, а в свадебное путешествие. Мы расписаться хотим. Так что дача пойдёт с молотка. Либо… — он сделал паузу, многозначительно глядя на неё.
— Либо что?
— Либо ты выплачиваешь мне компенсацию за ремонт. Прямо сейчас. Миллион рублей. И дача твоя.
Лена опустилась на стул. Миллион. У неё на книжке было двести тысяч — «гробовые», как она называла. И всё.
— У меня нет таких денег, Витя.
— Ну тогда продаём, — он развёл руками. — Я уже и покупателя нашёл, сосед давно интересовался. Даёт хорошую цену, не торгуется.
— Сосед? Михалыч? Он же всё под снос пустит, он баню хочет строить! — ужаснулась Лена. — Он мои розы экскаватором снесёт!
— А мне какая разница? — пожал плечами Виктор. — Хоть космодром пусть строит. Деньги не пахнут.
Лена смотрела на него и видела, что ему действительно всё равно. Ему плевать на её розы, на память о родителях, на её чувства. Ему нужны деньги для Людочки. Здесь и сейчас.
— Витя, не делай этого, — попросила она. — Это подло.
— Это жизнь, Лена. Каждый сам за себя.
Он снова открыл холодильник, достал банку с маринованными огурцами — её фирменными, с горчицей.
— О, огурчики! Возьму пару банок, Люда такое не закручивает, она маникюр бережёт.
Он поставил банки в свою сумку, рядом с постельным бельём и мультиваркой. Стекло звякнуло. Этот звук отозвался у Лены в голове, как звон разбитой посуды.
— Хорошо, — сказала она вдруг твёрдым голосом. — Хорошо, Витя.
— Что хорошо? — он обернулся, жуя очередной кусок сыра.
— Я отдам тебе всё. Стиралку, телевизор, мультиварку. Машину забирай. Гараж забирай, там зимняя резина и инструменты — всё бери. И деньги… те, что мы на свадьбу сыну откладывали. Там триста тысяч. Я отдам.
Виктор перестал жевать.
— Триста тысяч? — глаза его загорелись. — Они у тебя наличкой?
— Да. В шкатулке.
— И машину? И гараж? — он недоверчиво прищурился. — А взамен что?
— Ты пишешь отказ от любых претензий на дачу. Нотариально заверенный. Прямо сегодня. И выписываешься из квартиры. Я знаю, ты ещё не выписался.
Виктор задумался. В его голове щёлкал калькулятор. Машина старая, но тысяч четыреста стоит. Гараж — ещё двести. Плюс триста наличкой. И техника всякая. Итого под миллион набегается. А компенсацию за ремонт дачи ещё поди докажи в суде, там документы сложные, чеки не все сохранились, возни много…
— А мебель? — уточнил он. — Диван кожаный?
— Забирай диван, — кивнула Лена. — И кресла. И ковёр. Всё забирай. Оставь мне только кровать и холодильник. И кухонный стол.
— Хм, — Виктор почесал подбородок. — Выгодно. Людочке понравится, что сразу деньги будут и машина. А с этой дачей связываться… налоги платить, землю оформлять…
— Решай, Витя. Или так, или суд. И в суде я докажу, что деньги на ремонт дачи давал мой брат, чеки у меня есть. И ты не получишь ничего, кроме нервотрёпки.
Это был блеф. Чеков не было, брат денег не давал. Но Виктор был трусоват и судов боялся как огня.
— Ладно, — махнул он рукой. — Договорились. Неси деньги.
Лена пошла в спальню. Достала из шкафа шкатулку. Руки не дрожали.
Она чувствовала странное спокойствие — как человек, который прыгает в ледяную воду, зная, что другого пути нет. Она отдавала всё, что наживала годами. Оставалась в пустой квартире, без техники, без машины, без сбережений.
Но она сохраняла свой дом. Свою память. Свою территорию, куда этот человек больше никогда не войдёт.
Она высыпала пачки денег на стол.
— Пересчитывай.
Виктор слюнявил пальцы, считал купюры. Лицо его было сосредоточенным и… счастливым. Он был счастлив, обирая женщину, с которой прожил полжизни.
— Всё точно, — он сгрёб деньги в карман. — Молодец, Ленка. Умеешь договариваться, когда прижмёт.
Он начал грузить вещи. Выносил телевизор, пыхтя и отдуваясь. Вытаскивал тяжёлые сумки с бельём и посудой. Снял со стены часы — «подарок от коллектива». Забрал даже начатую пачку чая, сказав, что «в дороге пригодится».
Лена сидела на кухне на единственной оставшейся табуретке и смотрела в окно.
К вечеру квартира опустела. В гостиной остались только светлые пятна на обоях — там, где висели картины и стояла мебель. На кухне сиротливо жался в углу холодильник.
Виктор зашёл в последний раз — за ключами от гаража.
— Ну, бывай, — он похлопал себя по карману с деньгами. — Не поминай лихом. Может, ещё заеду как-нибудь, проведать.
— Не надо, — сказала Лена, не поворачивая головы. — Ключи оставь на тумбочке. Свои ключи от квартиры.
Он бросил связку на пол — потому что тумбочку тоже забрал.
— Гордая ты, Ленка. Ну и сиди в своей гордости. А я жить поехал!
Дверь хлопнула. Замок щёлкнул.
Лена осталась одна. В тишине.
Она встала, подошла к холодильнику. Открыла дверцу. На полке лежал огрызок сыра, который не доел Виктор. Грамм пятьдесят, не больше. И полбанки сметаны. Больше ничего.
Она достала этот сыр. Отрезала маленький, почти прозрачный ломтик. Положила в рот.
Вкус был странный. Горький.
Она огляделась. Пустые стены. Гулкое эхо. Ни телевизора, ни машины, ни денег. Завтра ей придётся идти на работу пешком — денег на такси нет, а проездной она не купила. Ей не в чем варить кофе. Ей не на чем спать, кроме старой кровати сына, которую Виктор побрезговал брать.
Но где-то там, за городом, стоял старый деревянный дом. И розы, укрытые на зиму лапником. И никто — слышите? — никто больше не посмеет там распоряжаться.
Лена подошла к зеркалу в прихожей — единственному, что осталось, потому что оно было встроенное. На неё смотрела уставшая женщина с тёмными кругами под глазами. В старом халате.
— Ну что, Ленка, — сказала она своему отражению. — С новосельем тебя?
Она взяла телефон. Надо позвонить сыну. Сказать, что отец больше не придёт. Никогда.
В животе заурчало. Есть хотелось страшно. Лена вернулась на кухню, взяла последний кусок сыра.
— А сыр всё-таки вкусный, — сказала она вслух, глядя на пустую полку. — И весь мой.
Она откусила — и вдруг улыбнулась. Криво, жалко, но искренне.
За окном начинался дождь, но ей было всё равно. У неё больше не было зонта — Виктор забрал оба, и мужской, и женский, — но почему-то именно сейчас ей казалось, что она наконец-то вышла на сушу.
Ограбленная. Нищая. Но на сушу.
А Людочке… Людочке она даже немного сочувствовала. Ведь той теперь жить с человеком, который делит чёрный перец горошком.
Удачи тебе, Людочка. Держись там.
Лена доела сыр, смахнула крошки со стола и пошла стелить постель. Старым пледом, который нашла на антресолях. Ничего. Тепло будет. Главное — никто не стягивает одеяло и не храпит под ухом, подсчитывая во сне чужие миллионы.
Спокойной ночи, Лена.
Завтра будет новый день. И он будет только твой.
Без остатка.