В тот октябрьский день я к Вере Павловне зашла, давление померить. Она у нас женщина строгая, бывшая библиотекарша. У нее в доме всегда порядок идеальный: половики по струнке, книги по росту, на столе ни крошки. Чисто, красиво, а дышать боязно - вдруг порядок нарушишь.
Захожу, а она на полу сидит перед старым сундуком. Сама белая, как мел, руки дрожат. Держит в ладонях жестяную банку из-под леденцов - старую, ржавую, крышка еле держится.
- Ты чего, Вера? - спрашиваю. - Сердце прихватило?
А она на меня смотрит растерянно, как девочка маленькая.
- Смотри, Семёновна, - шепчет. - Думала, сгнили давно, а они... как каменные стали.
Глянула я внутрь. А там на пожелтевшей вате лежат бусы. Рябиновые. Только не красные, а темно-коричневые, твердые, сморщенные до косточки. И две сережки такие же - ягодки на грубой медной проволоке скручены. Видно, что рука детская делала, неумелая: проволока толстая, узлы кривые, а сами ягоды густо-густо лаком для ногтей покрыты - видать, чтоб навека.
- Колька Снегирев подарил, - говорит Вера, и голос у нее срывается. - В пятом классе. Подошел на перемене, весь пунцовый, уши горят. Сует мне это: «На, Верка. Я их лаком в пять слоев покрыл, отцовским, столярным. Он вонючий, пока сохнет, но я их три дня на печке сушил. Теперь навечно»
- А ты?
- А я отличница была, гордячка. Девчонки вокруг хихикают, пальцами тычут. Мне стыдно стало за его подарок корявый. Я фыркнула: «Нужен мне твой мусор! Я такое не надену». И швырнула их прямо в крапиву у школьного забора.
Вера замолчала, только пальцем по сухой ягоде водит - шурх, шурх.
- Он тогда побледнел, желваки заходили. Развернулся и ушел молча. А я... я вечером, когда стемнело, вернулась туда. Ползала в крапиве, все руки обожгла, а нашла. Спрятала в эту банку. Пятьдесят лет храню. Зачем - не знаю. Может, потому что никто больше мне ничего своими руками не делал. Жизнь прошла, Семёновна, я одна, а из родного - только эти сухие косточки в банке.
Смотрю я на нее, и так мне горько стало. Вот ведь как мы умеем: счастье свое сами отталкиваем, а потом полвека над черепками плачем.
А через неделю новость по селу пролетела: вернулся Снегирев! Тот самый Колька. Только теперь он Николай Петрович, полковник в отставке, вдовец. Вернулся в родительский дом у реки. Я его видела в магазине: статный, седой, в бушлате добротном. Пахнет от него хорошим табаком и уверенностью.
Бабы наши, конечно, встрепенулись. Одиноких-то много. А Вера моя - в затвор ушла. Шторы плотнее задернула, на улицу носа не кажет.
- Не выйду, - говорит мне, а сама за сердце держится. - Я теперь старуха, Семёновна. А он вон какой... Полковник. Увидит меня и вспомнит ту злую девчонку. Посмеется только. Скажет: «Так тебе и надо, гордячка». Стыдно мне, Семёновна. Лучше умру, чем этот взгляд увижу.
И стала она жить невидимкой. За водой - в сумерках, в магазин - огородами. А сама, я же вижу, тюль чуть отодвинет и смотрит часами в сторону реки. И такая тоска в этом взгляде, что хоть вой.
Ох, и погода стояла в тот вечер... Конец октября, самое темное время. Дождь мелкий, ледяной, сеет и сеет. Вера сидела у себя, слушала, как ветер ставнями хлопает. Одиночество в такую погоду - оно ведь как зубная боль, ноющее, не отпускающее.
Достала она опять эту банку. Открыла. Взяла сережки - твердые, легкие, как сухие жуки. Подошла к зеркалу. В зеркале - лицо уставшее, морщины скорбные.
«Была не была», - подумала. Вдела сережки в уши.
Висят они, качаются, стукают тихонько по шее. Некрасиво? Да. Глупо? Конечно. А ей вдруг так горько стало, так больно за бесцельно прожитую жизнь, что слезы сами брызнули.
Она присела на табуретку, закрыла лицо руками и разрыдалась - впервые за много лет в голос, навзрыд. Плакала и не могла остановиться, будто плотину прорвало. В доме стало душно, невыносимо жарко, стены словно давили. Сердце колотилось так, что дышать нечем.
Ей срочно нужно было на воздух. На холод. Остудить пылающее лицо, глотнуть ледяного ветра, иначе сердце разорвется.
Она вскочила, заметалась по кухне. Руки сами, по многолетней привычке, схватили ведра - просто чтобы занять чем-то дрожащие пальцы.
О том, что на ушах висят эти детские поделки, она в том угаре даже не вспомнила. Схватила тяжелый пуховый платок, замотала голову в три оборота - спряталась, как в нору.
«Никто не увидит, - стучало в висках. - Ночь... Только бы отдышаться».
И, не помня себя, выскочила в темноту, под моросящий дождь.
Колодец у нас добротный, с широким навесом-домиком. Вера нырнула под эту крышу, спасаясь от ледяных струй. Прижалась спиной к бревнам, пытается отдышаться, а слезы все текут...
И тут - грохот сапог по гравию. Кто-то бежал со стороны соседнего дома.
Вера вжалась в самый темный угол.
Под навес, отряхиваясь на ходу, влетел мужчина.
Николай.
В наброшенном на плечи бушлате, кепка на глаза надвинута.
Он чертыхнулся тихонько, стряхивая воду с рукава:
- Ну и ветрище... Чуть ворота с петель не сорвало, грохочут на всю улицу, спасу нет.
Оказывается, он вышел закрепить распахнувшиеся от ветра створки ворот, да ливень припустил так, что он решил переждать минуту под крышей колодца - до дома бежать всего ничего, а промокнешь до нитки.
Он Веру в темноте сперва и не приметил. Достал из кармана пачку, щелкнул зажигалкой, прикрывая огонек ладонями.
- Закурю, пока стихнет... - буркнул он сам себе.
Яркая вспышка на секунду выхватила из мрака пространство под навесом.
И осветила Веру. Ее мокрое от слез лицо. Испуганные глаза. И... те самые сережки.
Николай замер с горящим огоньком в руке. Пламя дрогнуло, но не погасло - под крышей было тихо.
- Вера?.. - выдохнул он.
Она вжалась спиной в мокрый сруб. Николай. Стоит в двух шагах, лицо мокрое от дождя.
Бежать поздно. Стоит она, вцепилась в ведро, как утопающий. А сама голову опустила, подбородком в грудь уперлась.
Он сделал шаг. Чиркнула зажигалка - он прикурить хотел, да так и замер с огоньком в руке.
Слабый свет озарил ее лицо. Мокрые пряди седых волос. И... те самые сережки.
Вера зажмурилась. Всё. Конец. Сейчас он увидит эти уродливые черные комочки на грубой проволоке. Сейчас расхохочется. Скажет: «Выжила из ума бабка, мусор на уши нацепила».
- Стой... - выдохнул он. Зажигалка погасла.
Темнота стала густой, хоть ножом режь.
Вера почувствовала, как его рука коснулась ее лица. Шершавые, теплые пальцы нащупали сережку. Он не смотрел - он щупал. Провел пальцем по кривой проволоке, по твердой, окаменевшей ягоде, по тому самому узлу, который он, мальчишка, плоскогубцами закручивал полвека назад.
- Это они? - спросил он тихо... - Твердые... Я же их мебельным лаком заливал. В пять слоев. Помнишь? Я тогда еще у отца полбанки вылил, мне попало крепко…
Вера всхлипнула. Ноги подкосились.
- Помню, Коля... Я думала, ты смеяться будешь.
- Смеяться? - он усмехнулся, но как-то горько и тепло одновременно. - Я ведь думал, они в крапиве сгнили. Я их искал потом, Вера. Три дня искал. Не нашел. Решил - всё, конец. А ты…
Он помолчал, поглаживая большим пальцем сухую ягоду у нее на ухе.
- Ты их пятьдесят лет хранила?
Вера кивнула, слезы смешались с дождем.
- Хранила. Думала - мусор, а оказалось - это единственное, что меня грело. Прости меня, Коля. За гордость мою прости.
Николай не стал ничего выяснять. Не стал упрекать. Он просто взял и обнял ее - мокрую, дрожащую, в старом платке. Прижал к своему бушлату так крепко, что у нее косточки хрустнули.
- Ну что ж, - сказал он ей в макушку. - Значит, хороший лак был. Крепкий. Как мы с тобой.
Он подхватил ее ведра одной рукой.
- Пойдем, Вера Павловна. У меня печка натоплена. Я там чайник поставил, с травами. Чаю попьем, чтобы не заболеть. Я тебе новые бусы подарю, покрасивее этих.
И они пошли. Он - большой, надежный, с ведрами. И она рядом - маленькая, притихшая. Шли не спеша, плечом к плечу, по нашей размытой дороге. И такая от них теплота исходила, что, казалось, даже дождь перестал.
Смотрю я на них теперь - живут душа в душу. Вера расцвела, даже помолодела, губы поджимать перестала. А Николай Петрович с нее пылинки сдувает.
И неважно, сколько лет прошло, и сколько морщин на лице. Душа-то не стареет.
Вы уж, милые мои, не запирайте душу на засов. Если есть кому сказать «люблю» или «прости» - скажите сегодня. Не ждите полвека, как Вера. Жизнь - она ведь короче, чем нам кажется.
Если по душе пришлась история - заходите еще, подписывайтесь на канал. Мы будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам. Для меня каждая ваша подписка - как кружка горячего чая в долгий зимний вечер. Очень жду вас.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый знак внимания - за лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.