Алешка стоял у калитки, глядя, как мать возится в огороде. Солнце клонилось к закату, золотя её платок и ряды грядок. В воздухе пахло землёй, укропом и чем‑то неуловимо родным — тем самым, что он всегда будет помнить, куда бы ни занесла его судьба.
Школу он закончил на «отлично». Директор, седой, с проницательными глазами, долго держал его руку в своей:
— Ты лучший ученик, Алешка. Ты должен продолжить. Институт, город, большие дела. Ты же способен!
Алешка кивнул, но внутри всё сжалось. «Способен… А кем? Инженером? Учителем? Железнодорожником, как брат советует?»
Он не знал.
Вечером, когда мать накрывала на стол, он присел напротив, разглядывая её руки — загрубевшие, в мелких царапинах от работы. Она подняла взгляд, улыбнулась устало:
— Чего молчишь? Гордишься собой, отличник?
— Да не в этом дело, мам… — он запнулся. — Просто… не знаю, куда дальше.
Она не стала давить. Только кивнула, будто давно ждала этого разговора.
— Время есть. Год до армии — не шутка. Можешь подумать, присмотреться.
Но Алешка уже решил. Видел, как она вздрагивает по ночам, как подолгу смотрит на дорогу, будто ждёт кого‑то. Отца не было — ушёл на войну, оставив лишь смутные воспоминания и чувство незавершённости. Мать держалась, но в её глазах всегда таилась тихая тревога: «А если и ты уйдёшь?»
«Этот год — с ней», — твёрдо подумал он.
На следующий день он пошёл в совхоз. Бригадир, усатый дядька с прищуром, окинул его взглядом:
— Школьник? Ну‑ка, покажи, чего стоишь.
Алешка не робел. Работал с рассвета до заката: грузил снопы, чинил забор, помогал с техникой. Руки быстро привыкали к тяжёлой работе, а в голове постепенно прояснялось.
«Вот это — настоящее. Не формулы, не книги. Земля, хлеб, люди».
Однажды, когда они с мужиками ладили крышу на новом складе, бригадир хлопнул его по плечу:
— С руками ты, парень. Могли бы тебя к плотникам определить, если хочешь.
Алешка задумался. Плотник… Это значит — строить. Значит — оставлять след. Значит — быть нужным здесь, где его знают, где его ждут.
По вечерам он выходил за околицу, садился на пригорок и смотрел на деревню. Огни домов, дымок из труб, далёкий лай собак — всё это было его миром.
«Директор прав: я способен. Но на что? На город? На институт? А кто будет здесь, когда мать состарится? Кто поможет, когда снег завалит двор, когда сломается забор, когда…»
Он оборвал мысль. В кармане лежал конверт с адресом железнодорожного техникума — брат прислал. Но сердце не лежало.
«Год. Всего год. Но этот год — мой. Мой выбор».
На рассвете он зашёл в мастерскую совхоза. Старик-плотник, Иван Матвеич, пил чай из эмалированной кружки.
— Ну, — сказал он, не глядя на Алешку, — пришёл?
— Пришёл, — ответил тот, чувствуя, как в груди разгорается непривычное, но твёрдое тепло. — Учить будете?
Матвеич хмыкнул, поставил кружку:
— Будут. Только смотри — без лени и пьянок. Здесь не школа, здесь дело.
После первого дня уставший Алешка сидел на крыльце, поджав под себя одну ногу, и лениво ковырял щепку на доске. Вечер опускался на деревню тихо, будто боялся спугнуть последние лучи солнца, застрявшие в ветках старой яблони. В воздухе пахло свежескошенной травой и печёным хлебом — наверно, у кого‑то в избе до сих пор топилась печь.
Мимо прошли девчонки с Грабиловки — шумные, смешливые, в ярких косынках. Он машинально поднял глаза — и тут же поймал взгляд Зины.
Она на секунду замерла, прищурилась, будто прицеливаясь, потом вдруг дерзко подмигнула и задорно помахала рукой:
— Эй, Алешка! Ты что, заснул?
Девчонки тут же взорвались хихиканьем, перешёптываясь и оглядываясь. Алешка почувствовал, как жар приливает к щекам. Он неловко махнул в ответ, но Зина уже отвернулась, нарочито громко что‑то рассказывая подругам.
«Вот ведь… — подумал он, улыбаясь против воли. — И как это у неё получается — одним взглядом и смутить, и взбодрить?»
Он вскочил, стряхнул с колен крошки дерева и бросился в избу.
— Мам! — крикнул с порога. — Я к клубу пойду!
Прасковья, стоявшая у печи, обернулась, вытирая руки о подол:
— Ты ж не собирался… — удивилась она, приподняв брови. — Да и рубаха‑то у тебя… глянь, вся в опилках! Переоденься сначала. И поешь, куда без ужина‑то?
Алешка только отмахнулся. Он уже рылся в сундуке, вытаскивая чистую рубашку — ту самую, с аккуратными пуговицами, которую мать берегла «на особый случай».
— Ох, молодо‑зелено… — вздохнула Прасковья, но в голосе её не было упрёка, только тёплая, чуть усталая нежность.
Он стянул рабочую рубаху, наспех умылся из ковша, чувствуя, как холодная вода немного остужает волнение. Рубашка скользнула по плечам — свежая, крахмальная, пахнущая солнцем и льняным полотном. Алешка глянул в зеркало: волосы ещё влажные после умывания, глаза блестят, как у мальчишки перед первым экзаменом.
«А вдруг она снова подойдёт? — мелькнуло в голове. — А если заговорит? Что сказать‑то?»
Он провёл рукой по волосам, пытаясь уложить непослушный вихор, потом махнул на всё рукой и бросился к двери.
— Я пошёл! — крикнул он, уже с порога.
Он шагал по тропинке, чувствуя, как в груди бьётся что‑то новое — то ли страх, то ли радость, то ли предвкушение. Где‑то впереди, за поворотом, сверкали огни клуба, слышались звуки гармошки и смех.
А где‑то там, среди огней и музыки, ждала Зина.
В тот вечер сельский клуб был украшен с особой тщательностью: на стенах — бумажные цветы, флажки, портреты вождей в аккуратных рамках; у окна — плакат с гордой надписью: «Слава героям‑победителям!».
Гармонист, усатый дядя Федя, разминал пальцы, а вокруг уже собирались пары — кто‑то робко, кто‑то с задором.
У стеночки, прислонившись к притолоке, стояла Зинка. В цветастом платье, с косынкой на плечах, она наблюдала за танцующими, то и дело поправляя выбившуюся прядь.
Тут к ней, пружиня шаг, подошёл Ванька с Павлихиной слободы. Рубаха на нём — вышитая, пояс — плетёный, взгляд — озорной.
— Что же вы, Зинаида, в сторонке прячетесь? — начал он, слегка склонив голову. — Неужто не по душе музыка?
Зинка глянула искоса, улыбнулась:
— Музыка‑то по душе, да вот танцоры… Не все ещё научились плавно ступать.
— А вы судите строго! — притворно вздохнул Ванька. — Неужели и меня в неумёхи запишете?
— Вас‑то? — Зинка приподняла бровь. — Да вы, Иван, известно дело: на селе первый скоморох. То ли пляшете, то ли кружитесь, как ветряная мельница!
Ванька приложил руку к сердцу:
— Обидно слышать! Я, между прочим, ещё в прошлом годе на ярмарке третье место взял. Сам председатель жюри похвалил: «Ванька, говорит, у тебя нога лёгкая, как у оленя!»
Зинка рассмеялась:
— Олень, да не тот! Вы скорее как гусь на пруду: и плывёте, и крыльями машете, и кричите во всё горло!
— Ну вот, опять насмешки! — Ванька сделал вид, что обиделся, но глаза его блестели. — А я ведь не просто так подошёл. Имею честь пригласить вас на танец.
— Честь? — Зинка притворно нахмурилась. — А где же тогда букет? Или у вас в кармане лежит, завёрнутый в газету «Правда»?
Ванька хитро улыбнулся, достал из‑за спины веточку березы с красивыми сережками:
— Вот! Символ лета и моего искреннего уважения. Примете или опять отшутитесь?
Зинка взяла веточку, повертела в пальцах:
— Ладно, убедили. Но предупреждаю: если наступите на ногу — не взыщите. Я тогда ваш картуз платком завяжу и на столб повешу, как знамя победы!
— Клянусь: ни единой туфельки не задену! — Ванька поднял руки. — Разве что случайно… от избытка чувств!
Они вышли в круг. Ванька галантно подал руку, Зинка, кокетливо поправив косынку, приняла приглашение. Заиграла гармонь — бойко, заливисто. Пара закружилась в танце, а вокруг раздавались одобрительные возгласы и смех.
— Ну как, — крикнул Ванька на ходу, — признаёте теперь, что я не гусь, а лебедь?
— Пока ещё гусь, — отозвалась Зинка, перекидывая платочек из руки в руку. — Но с перспективой!
И оба рассмеялись, а музыка лилась, наполняя зал теплом, молодостью и тем особенным светом, который бывает только на сельских танцах — когда и сердце поёт, и душа раскрывается навстречу
Музыка сменилась — зазвучала неторопливая, задумчивая мелодия, будто сама осень шептала о чём‑то сокровенном. Гармонист, дядя Федя, играл с особым чувством, перебирая лады бережно, словно боялся спугнуть тихий вечер.
Алешка, до того топтавшийся у стенки, собрался с духом. Сердце колотилось, но он шагнул в центр зала, прямо к Зинке, которая стояла у окна, рассеянно перебирая край косынки.
— Потанцуем? — выпалил он, сам удивляясь своей решимости.
Зинка вскинула брови, в глазах — искорки смеха:
— Опять ноги мне оттопчешь? — шутливо прищурилась она. — Помнишь, как в прошлый раз? Я потом три дня на цыпочках ходила!
Алешка сморщился, чуть покраснел:
— Да что ж ты всегда шутишь? Хоть раз будь серьёзней. Я ведь… — он запнулся, подбирая слова, — …по‑настоящему приглашаю.
Она на секунду замерла, будто не ожидала такой прямоты. Потом улыбка стала мягче, не такой озорной.
— Ну если по‑настоящему… — протянула она, осторожно вкладывая ладонь в его руку. — Тогда ведёшь ты. Но предупреждаю: если наступишь — заставлю весь вечер квас пить. У тётки Марфы как раз свежий!
Алешка невольно рассмеялся:
— Клянусь: ни одной твоей туфельки не задену. Разве что… — он сделал паузу, глядя ей в глаза, — …от избытка чувств.
Они медленно закружились в танце. Теперь уже не было той суеты и задора, что в плясовых. Музыка вела их, а в зале будто стало тише — даже смешливые подружки Зины примолкли, наблюдая за парой.
— А ты… — начала Зинка, но вдруг смутилась и замолчала.
— Что? — тихо спросил Алешка, чуть сжимая её руку.
— Да ничего, — она опустила взгляд. — Просто… не ожидала, что ты так смело.
Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого он лишь чуть ближе придвинулся, чувствуя, как от её косынки пахнет полевыми травами и домашним мылом.
Музыка лилась, а они всё кружились — медленно, осторожно, будто боясь нарушить хрупкую тишину между словами. Где‑то вдали смеялись ребята, гармонь выводила нежные переливы, а за окном догорал осенний закат, окрашивая всё вокруг в тёплые, медовые тона.
И в этот миг, среди шума и музыки, у них было только это — тихий танец, робкие взгляды и невысказанные слова, которые, может быть, станут началом чего‑то большего.
— Чего ты все шутки шутишь?
— А ты серьезную хочешь?
Лиричная мелодия всё тянулась, обволакивая зал мягким, задумчивым светом. Зинка стояла посреди танцплощадки, ещё не остыв от собственной колкой фразы. Слова вылетели легко, будто искра от костра, — а теперь висели между ними, резкие и ненужные.
Алешка, едва услышав её «так ищи, чего вокруг меня вьёшься», будто споткнулся на ровном месте. Лицо его дрогнуло — не гнев, нет, скорее горькое недоумение. Он молча развернулся и пошёл прочь, сунув руки в карманы, сгорбив плечи, как от внезапного холода.
Зинка осталась одна. Музыка плыла вокруг, пары кружились, смеялись, переговаривались, а она всё смотрела ему вслед, и дыхание вырывалось коротко, зло.
«Ну и пусть! — думала она, сжимая в кулаке край косынки. — Сам виноват. Всё ходит, смотрит, а сказать толком ничего не может…»
Но внутри уже шевелилось незваное раскаяние. Вспомнилось, как он, смущаясь, подошёл, как светились его глаза, когда она всё‑таки согласилась танцевать. И как она — взяла да и обрезала всё одной фразой.
«Могла бы и помягче…»
Рядом захихикали подружки:
— Ну ты даёшь, Зин! — шепнула Лидка, притворно качая головой. — Такого парня отпугнула!
— Да ну его, — буркнула Зинка, но голос дрогнул. — Всё равно ни к чему это.
— А по‑моему, к чему, — не унималась Лидка. — Видела, как он на тебя смотрит? Как кот на сметану!
Зинка фыркнула, но взгляд её снова метнулся к выходу. Алешки уже не было видно.
Спасибо, что читаете! Буду признательна за лайк и подписку — это помогает развиваться дальше ✨