Воздух в «Крестах» всегда был особенным: смесью мокрой извёстки, сигаретного дыма и чьего-то страха. Я смотрю в узкую щель окна, где над Питером догорает серый закат. Сижу с девяносто второго. Для кого-то это целая жизнь, а для меня — один долгий день, который начался в ту секунду, когда я вошёл в кабинет к судье Волкову.
Говорят, время лечит. Врут. Время только консервирует ненависть, делает её густой, как дёготь. Мои руки, когда-то созданные для ювелирной работы, теперь знают только тяжесть ручного труда и холод решётки. Но если бы меня спросили сейчас, в этом бетонном мешке: «Жалеешь?», я бы только усмехнулся.
Всё началось с запаха лекарств в нашей коммуналке. Мать угасала на моих глазах. Тот пьяный подонок на «девятке» не просто переехал её тело — он раздавил нашу жизнь. Судья Волков, его отец, всё обставил красиво. Протоколы переписали, свидетелей запугали. Я помню, как стоял в коридоре суда, а он прошёл мимо, обдав меня запахом дорогого парфюма и полным безразличием. Для него мы были пылью.
Я не стал кричать. Я стоматолог. Мы привыкли работать в тишине, подавляя чужую боль или... создавая её.
****************
За что я сижу? Помню это как сейчас.
В комнате меня окутало безнадёгой. Окно в нашей коммуналке в инее, и через мутное стекло город казался серым пятном. Мать лежала под тремя одеялами, но её всё равно била дрожь. Она высохла так, что под кожей проступил каждый сустав, а руки стали похожи на сухие ветки.
Я присел на край её кровати. В руках пустая ампула, которую я крутил, не зная, куда деть глаза. Достал через третьи руки, а толку? Не помогает ей от боли уже ничего….
— Сынок... — голос её был едва слышным. — Ты бы шёл, отдохнул. Глаза-то... совсем красные.
— Помолчи, мам. Сейчас лекарство подействует, поспишь, а я пока подожду рядом. — я сжал её ладонь, стараясь не думать, какая она ледяная.
Она вдруг открыла глаза — мутные, полные той самой тихой муки, которую не опишешь. Посмотрела на меня долго, будто запомнить хотела.
— Ты не серчай на них, — выдохнула она, и я почувствовал, как у неё перехватило дыхание от боли. — Бог им судья... А ты живи. У тебя руки золотые, людей лечить надо... А я что? Я своё пожила.
— Какой бог, мам? — я почувствовал, как внутри закипает глухая ярость. — Тот, что в мантии? Который вчера дело закрыл? Он не бог. Он мразь в кашемировом пальто.
Мать дёрнулась, по лицу прошла судорога. Она из последних сил вцепилась в мой рукав, подтянула меня к себе.
— Обещай мне... сынок… — прошептала она, и из уголка её глаза покатилась слеза, застревая в морщинах. — Обещай, что не погубишь душу свою из-за меня. Не бери грех... Алёшка... сына пожалей.
Я молчал. Я не мог ей этого обещать. В ту минуту я смотрел на её разбитое тело и понимал, что моя душа сгорит вместе с ней, прямо здесь, в этой комнате с облезлыми обоями. Что я отомщу… отомщу тому подонку сынку судьи, который сбил мою мать, а потом еще долго смеялся и надругался, чувствуя свою безнаказанность.
— Всё будет хорошо, мам, — соврал я, прижимаясь лбом к её руке. — Отдыхай.
Она закрыла глаза, и дыхание стало редким, с присвистом. Под утро она затихла совсем. Я сидел в темноте и слушал, как за стеной соседи гремят чайником, как за окном прогревается чей-то мотор. Мир продолжал крутиться, а моей матери больше не было. И в этой звенящей тишине я вдруг понял, как я отомщу…
*****************
Город накрыла липкая февральская хмарь. Волков жил на Каменноостровском, в доме для тех, кто всегда при делах.
Я поднялся на четвёртый этаж. Сердце колотилось. Я нажал на звонок. Дверь открыл он сам, одет в шёлковый халат, с бокалом чего-то янтарного в руке. Из глубины квартиры тянуло жареным мясом и приятным парфюмом.
— Вы к кому? — он прищурился, не узнавая меня. — Мы вроде не договаривались.
Я шагнул внутрь, просто оттеснив его плечом. Он оторопел от такой наглости, попятился.
— Ты кто такой? Ограбить решил? Да я тебя сгною! — зашипел он, но я захлопнул дверь и повернул замок.
— Посмотри на меня…. Слышишь ты! Внимательно посмотри. Я сын женщины, которую твой щенок превратил в кровавый фарш на асфальте. Помнишь дело Марковой? То самое, которое ты закрыл «за отсутствием состава»?
Он побледнел, рука с бокалом дрогнула.
— Слушай, парень... Там всё было по закону. Она сама...
— По какому закону?! — я рванул его за халат. — По твоему, сучьему закону? Она умирала три месяца! Три месяца ада, пока ты своему упырю новую машину выбирал. Как ты спишь, сволочь? Как ты жрёшь в этой квартире, зная, что ты отмазал убийцу и растоптал честного человека?
— Убирайся... — прохрипел он, пытаясь вырваться. — Я полицию вызову.
— Вызывай! — я толкнул его в грудь, и он рухнул на пол. — Пусть приедут и посмотрят на тебя. Ты не судья. Ты — падаль в мантии. Ты даже не помог с лекарствами, ты просто ждал, когда она сдохнет, чтобы папка в архиве пылью покрылась. Ты думал, если у тебя власть, то ты бессмертный?
Я наклонился к самому его лицу. От него пахло коньяком и страхом.
— Запомни этот вечер, Волков. С этого момента твоя жизнь тебе больше не принадлежит. Ты будешь платить. Долго, больно и до последней капли.
Я развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. В спину мне летело его трусливое: «Тебе конец, коновал!», но я уже не слышал. В моей голове уже зрел план…
P/S
>>>>СПАСИБО ЧТО ПРОЧЛИ АНОНС ПОЛНАЯ ВЕРСИЯ ТУТ<<<<
ДРУЗЬЯ, ДАВАЙТЕ БЕЗ ПРИКРАС.
Вы и сами видите, во что превращается лента. Сетевой мусор, тексты, слепленные роботами, плоские герои и сюжеты, от которых веет пустотой. Читать это — всё равно что жевать бумагу. Одни и те же заезженные фразы, логические дыры и «жизненные истории», которые не имеют ничего общего с реальностью.
Я ценю ваше время и свой труд. Мои рассказы — это не конвейерный продукт. Я отвечаю за каждое слово, за каждую точку и за ту атмосферу, которую передаю вам. Это литература для тех, кто соскучился по качеству, логике и живому русскому языку.
МНЕ ВАЖНА ВАША ПОДДЕРЖКА.
Я запускаю эксклюзивную серию рассказов в Дзен Премиум. Там уже собраны десятки моих произведений. Это не только полноценные тексты, и мои книги. Только живые эмоции и плотный сюжет.
Если вы устали от суррогата и хотите поддержать качественный авторский контент — подписывайтесь. Ваша подписка даёт мне возможность писать дальше, не оглядываясь на цензуру и форматы.