Начало
Дома было тепло. После холодного промозглого дождя Филу показалось, что он окунулся в прогретую на печи воду. Тепло навалилось сразу, плотным слоем, и Фил на секунду замедлился, чтобы дать телу в его руках привыкнуть. Холод и сырость, въевшиеся в одежду, так просто не отступят.
Он закрыл дверь ногой, отсекая шум дождя, и аккуратно донёс юношу до большого стола у окна. Здесь было удобнее работать. Он уложил его осторожно, следя, чтобы не потревожить рану лишний раз. Фил встряхнул слегка затекшими руками и взглянул на собственные ладони. Странно. Слишком странно все это. Легкое тело, но мышцы чувствуются даже сквозь несколько слоев одежды, рефлексы, угрозы… Кажется, он принес в свой дом опасного человека. Впрочем…
Пациент дернулся конвульсивно и тут же притих, прижатый к столу твердой рукой лекаря.
— Спокойно, — сказал он негромко, больше по привычке, чем в расчёте, что его услышат.
Он снял плащ, расстегнул ремни, стараясь не дёргать. Кожа на шее и ладонях была влажной и горячей. Лихорадка. Не просто усталость, не просто боль — жар уже гулял по телу, выжигая его изнустри. Плохо было то, что парнишка перестал дрожать. Дрожь озноба значила, что тело еще борется, а вот такое затишье…
Первым делом — настой.
– Ларик! – кликнул он любопытного ученика, что и так высовывался из проема двери. – Третий флакон со второй полки из кладовой.
Мальчик появился с нужным флакончиком меньше чем через минуту. Тысячелистник и ива. Должно стать полегче. Фил взял керамическую кружку, плеснул тёплой воды, добавил настоя из флакончика. Не много, так – легкая поддержка. А то мало ли что там с организмом этого бедолаги. Лихорадку снимет, а что другое проявится. Подошёл ближе, подложил ладонь под затылок юноши и осторожно приподнял голову. Ресницы задрожали и тот приоткрыл глаза, мутным взглядом находя фигуру над собой.
— Глотай, — сказал Фил тихо. – Это поможет.
Юноша коснулся кончиком языка жидкости, замер, а потом позволил себя напоить, прежде чем вновь закрыть глаза. Без стона. Без звука. Только челюсть на мгновение напряглась, и по горлу прошёл резкий спазм. Фил влил ещё немного, внимательно следя, чтобы тот не захлебнулся.
– Что ж ты такой дикий? – пробормотал едва слышно лекарь. – И тихий.
Он отставил кружку, быстро оглядел комнату, проверяя, всё ли под рукой: бинты, ножницы, чистая вода. На подоконнике, между склянками и горшком с мятой, белели эдельвейсы — простые, упрямые цветы, которые Фил выращивал, трясясь над каждым кустиком. Он скользнул по ним взглядом и тут же вернулся к делу.
Юноша вновь дернулся. Резко. Как будто вынырнул из глубины, не понимая, где оказался. Веки дрогнули, открылись на щёлку, взгляд был мутным, тяжёлым. Но осознанным.
Первое, что Мар почувствовал, — грязь.
Липкая, противная, въевшаяся в кожу. Пот, дождь, земля — всё это смешалось и теперь ощущалось как что-то чужое, неправильное. Это раздражало. Хотелось соскрести с себя все, вымыть, убрать лишнее.
Он попытался пошевелиться. Тело отзывалось неохотно, с тяжелой тупой болью. Мар стиснул зубы, чуть скрипнув ими и медленно выдыхая. Просто лежал, напряжённый, прислушиваясь к себе и к пространству вокруг. Дрожь вернулась, заставляя сжимать кулаки, чтобы почувствовать хоть толику контроля над собственным телом.
Чужой дом.
Чужой запах.
Чужой человек рядом.
Он резко повернул голову — слишком резко — и перед глазами поплыло.
— Где… — голос вышел хриплым, сорванным. — Где мои вещи?
Мужчина тут же оказался в поле зрения. Высокий, спокойный, без резких движений.
— Ты у меня дома, — сказал он ровно. — Ты ранен. Я лекарь.
Слово “лекарь” Мару не понравилось.
Он дёрнулся снова, попытался приподняться, и тут же понял, что это плохая идея. Боль накрыла волной, тяжёлой, глухой, но он и на этот раз не позволил себе ни звука. Воздух касался открытых участков кожи и Мар вдруг осознал, что на нем не было плаща, платок больше не закрывал его лицо и даже обувь кто-то снял. Однако же кожаные доспехи все еще были на нем. Как и рубаха с плотными штанами.
Мужчина потянулся к нему и Мар дернулся, отшатнувшись.
— Не трогай, — сказал он резко. — Не… не трогай меня!
Последнее прозвучало почти как приказ. Фил посмотрел на него внимательнее.
— Мне нужно осмотреть рану, — ответил он. — Иначе будет хуже.
— Не смей, — Мар угрожающе оскалился. — Попробуешь — убью, как встану. И тебя и того наглого детеныша, что торчит за твоей спиной!
Мужчина не отшатнулся. Не повысил голос.
— Если встанешь, — сказал он спокойно. — Но я тебя услышал. Угомонись, дикий. Я – лекарь, меня зовут Фил. Тот наглый детеныш, как ты выразился – мой ученик. А ты, невоспитанный юноша, мой пациент. И чтобы ты смог выполнить свои угрозы, ты должен суметь встать, что пока, очевидно, практически невозможно. Дай мне вылечить тебя, дикий, а потом уж посмотрим, встанешь ты или нет. А твою лошадь вместе с вещами я нашел чуть раньше. Не переживай, привычки рыться в чужом, у меня нет.
Мар выдохнул сквозь зубы. Грязь на коже бесила. Чужие руки рядом — тоже. Но больше всего бесило ощущение, что контроль ускользает. Лекарь был прав. Даже сейчас, ненадолго придя в сознание, Мар чувствовал, что не в состоянии не то, что нож или кинжал, даже руку нормально поднять.
— Вода, — сказал он. — Чистая. И тряпку. И принеси мои вещи, возьми холщовый мешок, там смена одежды.
Фил нахмурился.
— Тебе нельзя вставать.
— Я не сказал “встать”, — огрызнулся Мар. — Я сказал — вода. Я хочу быть чистым.
Пауза.
— И бодрящий настой, — добавил он. — Иначе я просто отключусь. И сдохну раньше, чем ты сможешь мне помочь. Если сможешь, лекарь.
Фил смотрел на него несколько секунд. Потом медленно кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Но если упадёшь — я вмешаюсь. Хочешь ты этого или нет, невоспитанный дикий ребенок.
Мар усмехнулся краем губ. Ненадолго.
— Договорились.
Фил развернулся к полкам.
А Мар, лежа на столе, думал только об одном:
быстрее смыть грязь.
быстрее привести тело в порядок.
Он до дрожи желал помыться. Хотя бы так.
Фил двигался по дому быстро, но без суеты.
Он не оборачивался, не проверял, смотрят ли на него — знал, что смотрят. Такие пациенты всегда смотрят, даже когда кажется, что они вот-вот отключатся.
Вода была теплой – был запас на печи. Чистой. Он поставил таз на край стола, рядом положил сложенную тряпицу, ещё влажную от колодезной воды, и кружку с настоем — тёмным, терпким, пахнущим корой и чем-то горьким, лесным.
— Немного, — предупредил он, протягивая кружку. — Не геройствуй. Силы даст, но ненадолго. Иначе сердце не выдержит.
Мар взял кружку обеими руками. Пальцы дрожали — мелко, предательски. Он злился на это больше, чем на боль. Попробовал кончиком языка. Хмыкнул. Сделал глоток. Второй — уже осторожнее. Настой обжёг язык и горло, осел в желудке тяжёлым теплом, и почти сразу в голове стало четче, словно бы кто-то сшил разбросанные мысли в единое полотно, позволяя мыслить и двигаться чуть легче, без диких усилий, отнимающих сознание.
— Хватит, — сказал Фил и убрал кружку прежде, чем Мар успел возразить.
Он отступил на шаг, чтобы быть рядом, но не нависать.
– Выйди. – прохрипел Мар.
— Нет. – ответил лекарь. Я отвернусь. Если упадёшь — я подойду. Это не обсуждается.
Мар коротко кивнул. Упорствовать и стоять на своем не было времени
Он сел с трудом, медленно, собирая себя по частям. Сначала опёрся на здоровую сторону, потом подтянул вторую ногу, не позволяя себе ни звука. Пот выступил сразу, крупными каплями, стекал по вискам, по шее, под рубаху. Это было мерзко.
Тряпка оказалась спасением.
Мар подтянул к себе мешок с вещами, вытащил свежую рубаху и повязку, краем глаза поглядывая, чтобы лекарь ничего не заметил. Благо тот сразу отослал своего ученичка в другую комнату и закрыл дверь в эту.
Теплая вода по коже вызвала короткую, почти злую дрожь, но Мар выдохнул и продолжил, тщательно, методично, будто это была часть подготовки к работе, а не попытка удержаться на грани. Лицо. Шея. Руки. Под воротом рубахи — осторожно, не торопясь. Он смывал не только грязь. Он смывал путь. Город. Кровь. Архив. Крики.
Фил слышал только воду. Ни стонов. Ни жалоб. Даже дыхание Мар держал ровным, как мог.
Когда дело дошло до груди, Мар замер.
На секунду. Не дольше.
Потом, стиснув зубы, стянул рубаху, работая быстро, почти зло. Повязка была влажной, сбившейся. Он снял её, не глядя, бросил в сторону, быстро обтерся водой успев сделать всего несколько свободных вдохов, взял чистую повязку, перехватил грудь привычным, выученным движением — туго, правильно, так, чтобы можно было дышать и двигаться.
Пальцы слушались плохо, но он не позволил им замедлиться.
Фил все еще стоял спиной.
— Лошадь я напоил и поставил под навес, — сказал он спокойно, будто между делом. — Вещи снял с седла. Мешки целы, как ты уже успел заметить, в твоих вещах я не рылся. Лошадь не пострадала, только очень устала.
Мар хмыкнул. Коротко.
— Она упрямая, — сказал он сипло. — Спасибо, что не бросил ее.
Слова вышли сами. Он не планировал благодарить, но сделал это. Это его разозлило. Но он не стал их забирать. В конце концов, долги отдавать он тоже умел, пока, хотя бы на словах. Он закончил, натянул рубаху обратно, сел, опершись локтями о колени. Мир снова начал медленно раскачиваться, но уже не так яростно.
— Готово, — сказал он.
Фил повернулся. Оценил взглядом — быстро, цепко.
— Хорошо, — кивнул он. — Тогда теперь я займусь ногой. И ты мне больше не будешь рассказывать, кого убьёшь, если я дотронусь. У тебя на это просто нет сил.
Мар поднял на него глаза. Тёмные от капель, усталости и боли.
— Пока нет, — согласился он и усмехнулся краешком рта. – Но ты же меня вылечишь, лекарь?
И это было почти… честно.
– Как тебя зовут хоть, дикий? – спросил его лекарь, аккуратно укладывая обратно на стол и убирая в сторону таз с водой.
– Мар. – пробормотал он.
Фил наклонился, внимательно глядя в мутные от болезни, и постепенно светлеющие глаза.
– Я вылечу тебя, Мар. – спокойно и уверенно произнес мужчина. – А теперь спи. Во сне нет боли.
И мягко положил ладонь на его лицо, прикрывая глаза от света свечей.
– Врешь… – слабо шевельнул губами Мар.
Теплое, чуть дрожащее дыхание коснулось ладони лекаря. А когда тот ее убрал, юноша уже вновь потерял сознание.
— Упрямец, — пробормотал он тихо, почти без укора.
Он аккуратно уложил Мара ровнее, подложил под плечи сложенное одеяло, чтобы тело не кренило в сторону, и только после этого занялся ногой всерьёз.
В таком деле спешка важна, но не суета.
Фил осторожно закатал штанину, стараясь не задеть воспалённую кожу, и вздохнул сквозь зубы. Даже при тусклом свете свечей было видно, насколько всё плохо. Края раны припухли, кожа вокруг была горячей, почти блестящей от натяжения.
— Дотянул, — сказал он себе негромко. — Очень дотянул.
Он промыл рану ещё раз — медленно, тщательно, позволяя воде смывать грязь и остатки крови. Мар не отреагировал ни движением, ни звуком, и это было тревожно. Фил нахмурился, проверил пульс — быстрый, частящий, точно сердце птички. Но все еще ни одного стона.
Настой с сильным запахом травы, компресс, новые бинты. Движения лекаря были точными, выверенными, без резких жестов, и без суеты.
За дверью тихо скрипнула половица.
— Наставник?.. — шёпотом позвал Ларик. – Что он?
— Спит, — ответил Фил так же тихо. — И ты тоже должен.
— Ему плохо? – Ларик зашел в комнату, настороженно поглядывая на бледного юнца, чьи крепко сжатые губы почти сравнялись по цвету с его же волосами.
Фил на секунду замер, вновь проверил пульс на запястье, а затем продолжил перевязывать.
— Ему больно, — сказал он честно. — Но он выживет.
Пауза.
— Он злой, — осторожно добавил мальчишка.
Фил усмехнулся краешком губ.
— Может быть. А еще напуганный. И очень усталый.
Он закончил с бинтами, укрыл Мара пледом, задержал взгляд на его лице. Видимо тому стало немного легче, так как сжатые челюсти наконец расслабились. Без напряжения, без оскала, без привычной жёсткости — юноша выглядел моложе. Тише. Почти беззащитно, и от этого вдвойне опасно.
– Учитель, а почему он такой? И почему вы его лечите? – тихонько присел на краешек лавки мальчик. – Я ведь слышал, что он угрожал убить нас. И кто знает, вдруг он проснется и сделает это? Может просто не будешь его лечить и он сам помрет?
– Ларик, – покачал головой мужчина, – так нельзя. Да и не сделал он нам с тобой пока ничего. А угрозы – что ж, и не такое на своем веку я слышал. Не бойся, я защищу тебя.
– Странный он. – надулся мальчик. – И страшный. Выкинь его на улицу, как только он ходить сможет, пожалуйста.
Фил коротко хохотнул.
– Ох, мелкий ты негодник. Ходить он точно не скоро сможет. Хорошо если ночь эту переживет. Рану я почистил и зашил, настои и компрессы нужные сделал. Но Ларик, этот юноша всего на несколько лет тебя старше, а испытал больше, чем должен был. Я не знаю, что ему довелось пережить, но поверь мне, мелкий, это очень сильный и очень измученный человек.
– Ты что, жалеешь его? – удивился Ларик.
– Не жалею. Сочувствую. Это разные вещи. – Фил покачал головой и погладил ученика, взъерошивая его волосы. – Давай, иди уже спать. Я побуду возле него, покараулю. Вдруг хуже станет.
Фил погасил одну из свечей, оставив только одну — у дальней стены, чтобы свет не бил прямо в глаза. Потом тихо сел рядом, прислонившись к столу спиной, и позволил себе наконец выдохнуть.
Снаружи дождь постепенно стихал. А внутри дома было тепло.
* * *
Ночь тянулась медленно.
То густой, глубокой тьмой, в которой можно утонуть и забыться, то рваной, прерывистой, где сон всё время спотыкается о реальность. Свеча у дальней стены горела ровно, отбрасывая мягкий, дрожащий свет, и Фил ловил себя на том, что слушает не дождь — он почти стих, — а дыхание на столе.
Мар дышал неровно. Иногда слишком часто, иногда с паузами, от которых у Фила каждый раз напрягались плечи. Он не метался, не стонал, не звал — тело лежало почти неподвижно, только пальцы время от времени дёргались, словно хватались за что-то невидимое.
— Тише… — бормотал Фил, скорее по привычке, чем в надежде, что это поможет, и проверяя лоб парнишки.
Все еще горячий. Слишком. Добавил компресс, сменил ткань, аккуратно, стараясь не разбудить. Мар не проснулся. Только дыхание сбилось, и губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать — или выругаться.
Фил сел обратно, прислонившись спиной к столу, вытянул ноги. Усталость накатила разом, тяжёлая, но знакомая. Такая, с которой можно жить, если не дать ей взять верх.
Мар вдруг резко вдохнул.
Глубоко. Судорожно. Грудь поднялась, плечи напряглись, и на секунду показалось, что он сейчас очнётся. Фил уже подался вперёд, но Мар только повернул голову, словно пытался уйти от света, и выдохнул сквозь сжатые зубы.
— …не здесь… — прошептал он так тихо, что Фил не сразу понял, услышал ли это на самом деле.
Он наклонился ближе.
— Где ты сейчас? — спросил спокойно.
Глаза Мара приоткрылись. Взгляд был пустым, скользящим, не задерживался ни на лице, ни на свете. Лихорадка держала крепко.
— Опять… — Мар сглотнул, нахмурился. — Опять всё не так…
Фил не стал спрашивать, что именно. Он знал — вопросы в таком состоянии только путают.
— Ты в тепле, — сказал он вместо этого. — В безопасности. Лежи.
Мар усмехнулся криво, едва заметно.
— Врёшь, — повторил он уже чётче, чем раньше. — Все врут.
Рука дёрнулась, пальцы сжались в воздухе, как будто искали рукоять ножа. Не нашли. Юноша дернулся, мгновенно напрягаясь, вскинул руку перед собой, слабо уперся в Фила, словно пытаясь оттолкнуть, но не имея на это сил.
Фил осторожно накрыл его ладонь своей — не сжимая, не удерживая, просто обозначая присутствие. Мар не вырвался. Даже не отреагировал. Только дыхание стало чуть ровнее.
— Спи, — тихо сказал Фил. — Я здесь.
Мар что-то пробормотал в ответ — бессвязное, злое, с обрывками слов, в которых мелькали имена, приказы, короткие резкие фразы. Фил не стал вслушиваться. Чужие сны — не его дело.
Часы шли.
Свеча оплывала, и Фил заменил её, стараясь не шуметь. За окном ветер шевелил мокрые ветви, и лес тихо дышал, возвращаясь к привычному ритму после грозы.
Под утро Мар резко затих. Но лекарь вместо того чтобы расслабиться, наоборот встревожился, подходя ближе. Он хотел положить ладонь на чужую грудь, чтобы послушать сердце не через пульс на запястье, а сильнее, ближе, когда его перехватила рука Мара. Фил вздрогнул и перевел взгляд, натыкаясь на ответный. Чужие глаза, светло-серые и прозрачные настолько, что казалось, будто они сияют изнутри – словно лучшие королевские алмазы – смотрели на него с предупреждением. Мол, не трогай. Не прикасайся.
Взгляд Мара переместился куда-то вверх, на потолок. Рука, что цеплялась за Фила, ослабла и упала. Мар хрипнул, не столько вздохнул, сколько глотнул воздух и вдруг медленно выдохнул, медленно закрывая глаза.
И больше не вдохнул.
– Нет-нет-нет! – забормотал Фил, – Чертовы предрассветные часы! Нет уж, дикий юнец, ты не умрешь у меня здесь на столе!
Случилось именно то, чего боялся лекарь. Он и раньше знал, что ранним утром, до того как встало солнце, люди чаще всего умирают, особенно если они тяжело больны. Но надеялся, что им удасться избежать “мертвого часа”, как называл это время сам Фил. Что ж, теперь ему предстояло побороться за чужую жизнь!
Мар уже лежал на твердом деревянном столе, так что Фил просто выдернул свернутое одеяло из-под него, укладывая ровнее. Схватил особый сверток с особой солью – он долго экспериментировал, прежде чем добился нужного результата, – соль резко воняла, заставляла чихать, и могла вернуть сознание. Фил не знал, сработает ли в этом случае, но был готов рискнуть.
Он склонился над Маром, поднося к тому сверток. Но юноша остался безучастен к запаху, хотя даже самому Филу захотелось крепко чихнуть. Что ж, был еще один вариант.
Мужчина положил руки на грудь пациента, готовясь надавить, ритмичными толчками запустить сердце, как когда-то научили его. Под рубахой Мара было что-то странное, как будто еще один слой одежды, но Фил решил подумать об этом позже. Он резко надавил, чувствуя, как прогибаются под ладонями чужие ребра. Несколько толчков под тихий счет и подуть в бледное лицо. И еще раз. И еще. И снова попробовать соли.
Резкий вдох и кашель показался Филу громче и радостнее городских колоколов. У него получилось! Мар задышал сам, медленно, но с каждым вдохом словно бы увереннее и глубже.
Жар не ушёл, но стал тише, дыхание — глубже, спокойнее. Даже бледные губы слегка порозовели, перестав напоминать своим видом мел.
Фил посмотрел на него долго.
— Держись, Мар, — сказал он тихо, почти беззвучно. – Я все-таки обещал тебя вылечить.
Он снова сел на лавку, прислонился к стене, прикрыл глаза — не для сна, всего на пару минут. Ровно столько, сколько мог себе позволить.
Снаружи начинало светлеть.
