Я помню тот аэродром, Вещево. Сумрачный, северный, засыпанный вечным хвойным мраком и туманами с Финского залива. Место с историей, о которой у нас не очень-то распространялись. Потом, много позже, все узнают про захват в 1988 г. того самого Ту-154 семьей Овечкиных, про заложников, штурм… А тогда для нас это был просто запасной, с длинной бетонкой и вечно скрипучими ангарами, где когда-то базировались «Миги 21». От Выборга туда вела железнодорожная ветка, еще финская, по ней ходил тихий дизель-поезд, возил местных. Но главное её назначение было иное — подвоз горючего в цистернах для всего этого стального авиационного хозяйства. Сейчас ее нет. И этот кусочек стальных путей был нашим, комендатурским, комендатуры ВОСО ж.д. станции Выборг. Нашей заботой и, выходило, нашей головной болью.
Раз в год нужно было ехать на проверку — смотреть, как у них там с оформлением воинских перевозочных документов. Бумажная, скучная работа. В 1984-м, в самую глухую зиму, поехали мы со Старовойтовым. Леша, старший лейтенант, мой наставник, человек с уже проседью у висков и спокойными, уставшими глазами. Проверили. Нашли, как водится, кучу мелких нестыковок, о которых все знали заранее, но которые полагалось находить. И, как водится, нам, проверяющим, предложили «мероприятие» — баньку. Отказаться — значило проявить неуважение, нарушить негласный, но железный устав полевых взаимоотношений.
Но зима в тот год стояла лютая. Мороз, выворачивающий душу, и снега — выше колен, местами по пояс. Баня их находилась не в части, а на дальнем приводе в 15 км, куда-то в лесной глуши. Дорогу, вернее, намёк на дорогу, замело так, что ни одна обычная машина не пролезла бы. Командование, видимо, тоже понимало всю абсурдность предприятия, и для нашего высокого банного дела выделило ЗИЛ-157, трехосного монстра.
Леша сел в кабину к водителю, а меня, младшего и зеленого, обрядили в валенки, тяжеленный, пропахший соляркой меховой комбинезон, сунули в руки лопату и буквально забросили в кузов. «Понадобишься, Жора, раскапывать будем», — усмехнулся кто-то. Я еще тогда не понял, насколько они были правы.
Мы ехали два часа. Нет, это неверно. Мы два часа пытались ехать. Половину этого времени мы, я и водила, вылезавший помогать, реально откапывали этот ЗИЛ. Машина рычала всеми тремя мостами, изрыгая черный дым, буксовала, зарывалась по раму в снежную целину. Мы копали лопатами под колеса, подкладывали хворост, который с трудом находили под сугробами, обливались потом, который тут же леденел на спине. Я глотал ледяной воздух, и он обжигал легкие. Руки не чувствовали черенка лопаты. За двести метров до какого-то строения, угадывавшегося в темноте, ЗИЛ встал окончательно, упершись в снежную стену.
Дальше — пешком. Брели, проваливаясь, как в вату, только вата эта была ледяная и бездонная. Доходили до изнеможения. Баня, маленький бревенчатый барак, оказалась действительно истоплена до нельзя, жар стоял как в печи. Но весь этот патриархальный уют, запах веников и доброжелательные улыбки хозяев уже ничего во мне не пробуждали. Только глухую, животную усталость.
Но программа должна была быть выполнена. На стол в предбаннике поставили «шило» — этот самый авиационный спирт, чистый, выворачивающий наизнанку. Лилось оно, как вода из-под крана. Сало, соленые огурцы хрустящие, невероятный для зимы зеленый лук из какой-то своей теплицы, тушенка. Парились отчаянно, молча, срывая с себя усталость и эту вечную армейскую тоску. Жар прожигал тело, но до души, казалось, уже не доходил. Пили еще. Разговоры были вялые, о своем, о службе, о том, когда весна.
А когда мы вышли, обожженные паром, под черное, ледяное небо, усыпанное нереальными звездами, оказалось, что за это время нашу махину всё-таки откопали и вытащили на более-менее проезжую колею. Обратно ехали ночью, в кромешной тьме, в гостиницу в части. Я сидел в кабине теперь, оглушенный жаром, «шилом» и этой бесконечной дорогой. Леша дремал рядом. Стекло замерзало изнутри причудливыми ледяными садами.
И я тогда подумал, глядя на эти кристаллы, что больше не хочу никаких бань. Никакого этого братания после проверок. Никакого этого странного, изнурительного ритуала, который должен был что-то скреплять, а только оставлял после себя пустоту и холод, еще более пронзительный, чем этот выборгский мороз за стеклом. Я просто хотел делать свою работу и ехать домой. По хорошей, накатанной дороге. Но тогда, в восемьдесят четвертом, до дома и хороших дорог было еще очень, очень далеко.
