Анна запомнила эту тетрадь на всю жизнь. Двенадцать листов в клеточку, обложка в мелкие розовые цветочки — такие продаются в любом канцелярском магазине за двадцать рублей. Дешёвая, обычная, ничем не примечательная. Кто бы мог подумать, что этот невинный школьный предмет станет орудием пытки, инструментом медленного разрушения того, что когда-то называлось семьёй.
Она часто думала потом — в какой момент всё пошло не так? Когда надо было остановиться, сказать "нет", хлопнуть дверью? Но в тот первый день, полгода назад, когда они с Павлом въезжали к его родителям, всё казалось разумным. Даже правильным.
Молодая семья, съёмное жильё — двадцать пять тысяч в месяц за простенькую квартирку на окраине. Коммунальные услуги — ещё пять. Тридцать тысяч просто за то, чтобы было где спать. А они копили на своё — на первый взнос по ипотеке, на ту самую заветную трёшку в новостройке, которую выбрали на сайте застройщика. Год съёмного жилья — и эти деньги улетят в никуда. Или год у родителей — и мечта станет реальностью.
Выбор казался очевидным.
Галина Павловна, свекровь, встретила идею с энтузиазмом. Даже слишком с энтузиазмом — Анна помнила, как та засуетилась, заговорила быстрее обычного, начала тараторить. "Конечно-конечно! Живите, сколько нужно! Только давайте сразу всё обговорим, чтобы потом недоразумений не было. Я ведь люблю, когда всё чётко, понимаешь?"
Анна понимала. Или думала, что понимает.
Галина Павловна тридцать лет проработала завучем в школе. Расписание уроков, график дежурств, контроль посещаемости, учёт успеваемости — вся её жизнь была построена на системе, порядке, правилах. Она умела организовывать пространство и людей. Это была её сила. Но, как выяснилось позже, это была и её "болезнь".
В тот первый вечер, когда они с Павлом ещё разбирали вещи, свекровь постучала в дверь их комнаты:
— Анечка, можно? Я тут кое-что хочу обсудить.
Она держала в руках ту самую тетрадь. Анна тогда не придала этому значения — подумала, свекровь что-то записать хочет, список покупок, может быть.
Они сели на кухню. Николай Иванович, свёкор, сидел за столом с газетой. Увидев жену с тетрадью, он тихо поднялся и ушёл к себе. Даже газету не взял — просто встал и вышел. Сорок лет совместной жизни научили его исчезать в нужный момент. "Себе дороже", — говорил он Павлу, когда тот спрашивал, почему отец никогда не спорит с матерью.
Галина Павловна села за стол, пригласила Анну сесть напротив. Открыла тетрадь. И начала.
— Вот что я думаю, милая, — голос был доброжелательным, почти ласковым. — Чтобы всем было комфортно, нужны правила. Чёткие, понятные. Чтобы каждый знал свои обязанности и права. Ты же понимаешь?
Анна кивнула. Правила — это разумно. Это по-взрослому. В конце концов, они живут в чужом доме, пусть это и родители мужа. Надо уважать хозяев.
— Вот смотри, — свекровь перевернула первую страницу. — Я уже всё продумала, даже набросала основное.
Почерк был аккуратный, учительский. Ровные строчки, подчёркивания, нумерация. Анна начала читать и с каждой строчкой чувствовала, как внутри что-то сжимается, твердеет, превращается в холодный узел.
"Пункт первый: раздел холодильника. Две верхние полки — Галина Павловна и Николай Иванович. Две нижние — Павел и Анна. Продукты не перемещать между полками. Все продукты заворачивать в пищевую плёнку или пакеты во избежание смешения запахов."
Анна посмотрела на свекровь. Та улыбалась.
— Ну что, разумно ведь? Так и порядок, и никаких претензий потом.
— Да, конечно...
"Пункт второй: учёт использования электроприборов. Оплата производится в конце месяца."
— То есть... — Анна попыталась подобрать слова, — мы платим каждый раз, когда чайник, например, вскипятим?
— Ну а как же! — Галина Павловна всплеснула руками. — Электричество расходуется! Счётчик крутится! Мы же с отцом тоже электричеством пользуемся. Надо справедливо делить. Ты же за справедливость, правда?
Анна промолчала. Павел говорил — не спорь, мама такая, привыкнешь. Мы знаем на что идем: её дом - её правила.
"Пункт третий: график использования ванной комнаты. Утро: 6:30-7:30 — Галина Павловна и Николай Иванович. 7:30-8:00 — Павел и Анна. Вечер: 19:00-20:00 — Галина Павловна и Николай Иванович. 20:00-21:00 — Павел и Анна."
— Записывать время?
— Конечно! — свекровь похлопала по тетради. — Чтобы в конце месяца подсчитать. Кто сколько света нажёг, воды налил. Честно же, все. четко.
"Пункт четвёртый: стиральная машина. Использование два раза в неделю — среда и суббота."
Анна читала дальше. График использования кухни . Учёт воды в туа...лете — по количеству смываний. Раздел шкафов — с точным указанием полок. И так далее, и так далее — две страницы мелкого почерка, в котором была расписана вся её будущая жизнь.
— Ну что, согласна? — Галина Павловна смотрела на неё выжидающе.
"Мама любит порядок. Ничего страшного. Привыкнем - главное цель" - вспоминала она слова мужа.
И она согласилась. Потому что это ненадолго. Потому что надо экономить. Потому что они взрослые люди, и могут жить по правилам.
О, как же она ошибалась.
Первую неделю Анна старалась. Честно старалась быть идеальной невесткой, соблюдающей все правила.
Завела свой блокнот — маленький, в синюю клеточку, купила в том же канцелярском магазине. Записывала туда всё. "17 мая. Ванная. Вечер. Начало — 20:04. Конец — 20:17. Перерасход — 2 минуты. Доплата — 100 рублей." "18 мая. Чайник — 3 раза. Микроволновка — 2 раза. Итого — 60 рублей."
Она засекала время по телефону, когда шла в душ. Ставила таймер на пятнадцать минут. Успевала едва-едва — вода ещё по телу стекает, а уже надо выключать, вытираться, выбегать. Чтобы не было перерасхода.
По утрам кипятила чайник ровно один раз. Десять рублей за кипячение — значит, надо, чтобы не пропадало зря.
Продукты заворачивала в три слоя пакетов. Колбасу — в пакет. Сыр — в пакет. Овощи — в пакет. Всё на свою полку, аккуратно, по линеечке. Чтобы не было претензий.
"Это временно", — говорила она себе каждый вечер, подсчитывая расходы в блокноте. "Накопим на первый взнос — и уедем. Потерплю полгода. Всего полгода."
Но с каждой неделей правил становилось больше.
Сначала появились цветные наклейки на кружках — красная для Галины Петровны, синяя для Николая Ивановича, зелёная для Павла, жёлтая для Анны. "Чтобы не путать, милая. Гигиена же важна."
Потом — раздельные губки для мытья посуды. Розовая — для свёкров, зелёная — для молодых.
Потом — раздельные полотенца для рук в ванной. Со строгим указанием — не перепутать.
Потом — раздельная соль, сахар, специи. С метками на дне банок несмываемым маркером.
Анна молчала. Павел молчал. Николай Иванович прятался за газетой.
Где-то на третьей неделе Анна поняла — она начинает бояться. Бояться лишний раз зайти на кухню. Бояться открыть холодильник. Бояться включить чайник. Потому что любое действие — это запись в тетрадь, это подсчёт, это деньги, это контроль.
Она начала экономить. На всём. Стала пить кофе на работе, в офисе, чтобы не кипятить чайник дома. Стала мыться быстрее — десять минут вместо пятнадцати. Стала готовить реже — проще купить что-то готовое, съесть на работе.
Тот вечер она помнила до мельчайших деталей.
Среда. Середина недели. Анна пришла с работы измотанная — весь день простояла на ногах в торговом зале, клиенты хамили, ноги гудели. Хотелось одного — лечь в горячую ванну. С пеной. С солью. Полежать, расслабиться. Хотя бы полчаса.
Она зашла в ванную. Закрыла дверь. Открыла кран. Вода текла медленно — старые трубы, слабый напор. Пока ванна наполнялась, Анна разделась, сняла украшения, заколола волосы. Смотрела, как поднимается уровень воды, как пар оседает на зеркале, как запотевают стены.
Наконец вода набралась. Она осторожно опустилась в ванну. Горячо. Почти обжигающе. Но так приятно, что хотелось застонать. Мышцы начали расслабляться, боль в ногах медленно отпускала. Анна закрыла глаза, откинула голову на бортик.
Прошло, наверное, минут десять. Может, пятнадцать. Время словно остановилось в этом влажном тёплом коконе. Анна почти задремала, когда...
Стук в дверь. Резкий. Настойчивый.
— Анечка! — голос Галины Петровны за дверью. — Время!
Анна открыла глаза. Посмотрела на телефон, который лежал на полочке. Четырнадцать минут.
— Галина Павловна, я заплачу за перерасход, — отозвалась она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— Уже пятьдесят рублей к счёту!
Анна попыталась снова расслабиться. Закрыла глаза. Но расслабление ушло. Вместо него — напряжение, ожидание следующего стука.
Который не заставил себя ждать.
Через пять минут — снова. Громче.
— Двадцать минут! Сто рублей!
Вода начала остывать. Анна сидела неподвижно, обхватив колени руками, и чувствовала, как по коже бегут мурашки. Не от холода. От унижения.
— Галина Павловна я же сказала, я оплачу...
— Двадцать пять минут! Сто пятьдесят рублей! И за горячую воду не забудь!
Ещё пять минут. Стук стал яростным.
— Тридцать минут! Двести рублей! Ты там что, заснула?!
Анна вылезла из ванны. Руки дрожали, когда она вытиралась. Надела халат, открыла дверь.
Галина Павловна стояла у порога с тетрадью в руках и карандашом. На лице — выражение праведного гнева.
— Тридцать две минуты, — она что-то чиркала в тетради. — Перерасхода сколько. Считаем... Плюс горячая вода — ещё сто. Итого ...четыреста пятьдесят рублей. Округлим до пятисот. Так честнее.
Анна прошла мимо. Молча. В глазах щипало — то ли от шампуня, то ли от слёз.
Это был последний раз, когда она пыталась принять ванну в этом доме.
После этого она ходила поваляться в ванной к подруге. Маша жила в пяти остановках на автобусе. "Приезжай, когда хочешь", — говорила она. И Анна приезжала. Два-три раза в неделю. Везла с собой шампунь, мочалку, чистую одежду. Мылась у Маши, благодарила, ехала домой.
Унизительно? Да. Но лучше так, чем записи в тетради. Чем секундомер за дверью. Чем подсчёты в конце месяца.
Готовить разрешалось строго по графику — с шести до семи вечера. Один час. Шестьдесят минут на то, чтобы приготовить ужин для себя и мужа.
Анна договорилась на работе уходить пораньше. Начальница, добрая женщина с тремя детьми, вошла в положение: "Давай в пять заканчивай. Только работу доделывай обязательно." Анна доделывала. Выбегала в пять ровно. Летела на автобус — сорок минут в пути. Врывалась домой без пяти шесть. Пять минут на то, чтобы переодеться, помыть руки — и к плите.
Шесть ноль-ноль. Начало готовки. Засекала время на телефоне.
Но иногда начальница задерживала. Или автобус опаздывал. Или пробка. И вот ты уже летишь по лестнице, смотришь на часы — шесть пятнадцать. Опоздала.
— Плита занята, — объявляла Галина Павловна, хотя на плите ничего не стояло.
— Но вы же не готовите...
— Я включила духовку. Пирог буду печь. Прогревается.
— Но это же сейчас...
— Правила есть правила, милая. С шести до семи — ваше время. Ты опоздала — теряешь очередь.
Они с Павлом ужинали хлебом с колбасой. Или шли в кафе — но это деньги, а они копили. Тридцать тысяч за съёмную квартиру в месяц. Это то, что они экономили, живя здесь.
Анна научилась готовить впрок. В воскресенье вставала в шесть утра, пока все спали. Жарила котлеты — две сковороды сразу. Варила супы — кастрюлю на три литра. Делала салаты. Раскладывала по контейнерам, подписывала — "понедельник", "вторник", "среда". Ставила в холодильник.
Но полка была маленькая. Два контейнера — и всё, больше не влезает.
— Почему на верхней полке ваши контейнеры? — спрашивала Галина Павловна утром в понедельник.
— Потому что на нашей не помещаются...
— Не помещаются? Значит, надо меньше готовить! У вас своё место есть — пользуйтесь!
Анна убирала контейнеры. Половину выбрасывала — некуда ставить.
Стирать разрешалось два раза в неделю. Среда и суббота. Не больше.
Павел работал автослесарем на СТО. Приходил домой в спецовке, пропитанной машинным маслом. Запах был такой, что хотелось окна настежь открывать.
— Надо постирать, — говорила Анна.
— Сегодня вторник, — отвечала свекровь. — Завтра можно.
— Но ему же на работу завтра идти...
— Пусть так идёт. Или руками постирай. Я не мешаю.
Анна стирала по ночам. Дождётся, когда все лягут. Включит машинку в полночь — тихо, осторожно. Сядет рядом, чтобы на отжиме придержать, чтобы не шумела. Не дай бог разбудит кого.
Утром Галина Павловна всё равно знала:
— Стирала ночью? Я слышала. Счётчик крутился. С тебя четыреста рублей.
— Но у Павла спецовка грязная...
— А я при чём? Это его работа, пусть он и решает. На работе пусть стирает. Павел молчал. Николай Иванович сидел за столом с газетой и делал вид, что ничего не слышит.
Губки появились в одно утро. Две штуки — розовая и зелёная. Лежали на раковине, аккуратно, рядом друг с другом.
— Розовая — наша, зелёная — ваша, — объявила Галина Павловна за завтраком. — Чтобы не было путаницы.
Анна кивнула. Ну губки и губки. Какая разница.
Через неделю она, задумавшись о чём-то своём, машинально взяла розовую — та просто лежала ближе. Провела по грязной сковородке, и тут...
— ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?!
Вопль был такой, что Анна подпрыгнула и выронила губку.
Галина Павловна стояла в дверях кухни, прижав руки к груди, с таким выражением лица, будто застала Анну за убийством.
— Простите, я случайно...
— НАШЕЙ губкой! Ты НАШЕЙ губкой всю грязь от своей сковородки размазываешь! Мало того, что готовишь непонятно что, так ещё и наши вещи портишь!
— Галина Павловна, я просто машинально...
— Машинально! Вот именно — не подумала! А надо думать! Это же наша губка! Нашими вещами мы моем нашу посуду! А ты — своими!
Тридцать минут нравоучений. О гигиене. Об уважении к чужому имуществу. О том, как нынешняя молодёжь совсем распустилась, ничего не ценит, ни о чём не думает.
Анна стояла, опустив глаза, и чувствовала, как по спине бегут мурашки. От абсурдности происходящего. От бессилия.
Анна молчала. Что тут скажешь.
И вот она готовила котлеты. Обычные, по маминому рецепту — фарш, лук, яйцо, хлеб. Мужнины любимые. Он мог есть их каждый день.
Стояла у плиты, лепила котлеты, думала о своём. О том, что скоро зарплата. О том, что ещё немного — и накопят на первый взнос. О том, что надо как-то дотерпеть, не сорваться.
Посолила фарш. Машинально взяла банку с соли — такая же, как их. Откуда ей было знать, что на дне этой банки стоит метка?
Слепила котлеты. Пожарила. Сложила в тарелку. Поставила в холодильник — на свою полку. Часть не влезла и она отложила на вторую тарелку поменьше и поставила на полку свекрови, завернутые в пакет, чтобы явно было видно, что это отложенные не на долго котлеты.
На следующий день пришла с работы. Открыла холодильник. Потянулась за тарелкой.
— ВОРОВКА!
Анна обернулась. Галина Павловна стояла на пороге кухни. Лицо красное. Глаза горят.
— Это мои котлеты, — спокойно сказала Анна. — Я их вчера жарила.
— ВРЁШЬ! Они на МОЕЙ полке лежат! Ты моей солью их солила!
— Я их туда поставила, потому что на нашей полке не было места...
— Значит, не надо было столько жарить! И соль! Соль мою брала! Я проверяла — на дне метки нет! Ты мою соль своровала!
— Я не знала про метку, Галина Павловна...
— НЕ ЗНАЛА?! А спросить?! Я же говорила — всё у нас раздельное! И соль тоже! Ты воровка! Неблагодарная! Живёшь в моём доме, а теперь ещё и продукты воруешь!
— Я не ворую! Это МОИ котлеты! Я их сама жарила!
— ВОН! — свекровь ткнула пальцем в сторону двери. Руки её тряслись. — ВОН ИЗ МОЕГО ДОМА! ЧТОБ ДУХУ ТВОЕГО ЗДЕСЬ НЕ БЫЛО! НЕБЛАГОДАРНАЯ!
Анна оглянулась. Павел стоял в коридоре. Бледный. Растерянный. Молчаливый.
— Паша...
— Мам, ну успокойся... — пробормотал он. — Это же глупость какая-то...
— ГЛУПОСТЬ?! Ты ещё и защищаешь её?! Против родной матери?! Я же четко сказала, чтобы ничего моего не брала, а она специально всё это подстраивает! Специально не делает того, что я прошу! Или просто ГЛУПАЯ настолько, что запомнить не может простых вещей!
Анна развернулась и пошла в комнату. Достала сумку из-под кровати. Начала кидать туда вещи. Что попало, не разбираясь — футболки, джинсы, носки. Руки тряслись. В глазах стояли слёзы.
Из-за котлет. Господи, из-за каких-то несчастных котлет на ЧУЖОЙ ПОЛКЕ, посоленных ЧУЖОЙ СОЛЬЮ, она собирает вещи. Из-за щепотки соли из не той банки. ЭТО же абсурд!
Павел стоял в дверях. Смотрел. Молчал.
— Ты не остановишь меня? — спросила Анна, застёгивая сумку.
Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Мама расстроилась... Ну почему ты просто не делала, как она просит - она же все тебе объяснила сразу, дала записи. Ей неприятно просто...
— А мне? — Анна посмотрела на него. — А мне что, не обидно? Меня воровкой назвали, Паш. Из-за соли. Из дома выгнали из-за тарелки котлет.
— Ну подожди... Давай поговорим...
— С кем? С твоей мамой? Которая считает, сколько раз я в туал...ет схожу?
Она взяла сумку и вышла из квартиры.
Анна сидела на скамейке у подъезда. Ноябрьский вечер, темно, холодно. Фонарь над головой мигал — то ли контакт плохой, то ли скоро перегорит.
Она достала телефон. Руки дрожали — от холода или от нервов, непонятно. Три раза промахнулась, прежде чем попала по нужному контакту.
— Маш...
— Анька? Что случилось?
— Она меня выгнала... — голос сорвался, и Анна почувствовала, как слёзы, которые она сдерживала последние полчаса, хлынули потоком. — Из-за котлет. Представляешь? Из-за котлет...
— Где ты сейчас?
— У подъезда. Сижу. С сумкой. Паша даже не вышел...
— Вызывай такси. Сейчас же. Адрес помнишь?
— Маш, не хочу мешать...
— АНЯ! — голос Маши стал жёстким. — Вызывай такси. Пиши мне, когда сядешь. И приезжай. Это не обсуждается.
— Хорошо...
Анна вызвала такси. Написала Маше. Села в машину.
Смотрела в окно на проносящиеся мимо дома, огни, людей. Думала о том, что вся её жизнь только что перевернулась. Из-за тетради в цветочек. Из-за тупейших правил. Из-за котлет на чужой полке.
Абсурд какой-то.
Но абсурд стал её реальностью.
На следующий день вечером в дверь позвонили. Маша открыла. На пороге стоял Павел с букетом гортензий.
— Можно поговорить? — протянул цветы Анне.
Она молча взяла букет. Пропустила его в квартиру. Маша ушла на кухню.
— Мы с отцом поговорили с мамой, — начал Павел. Он сел на краешек дивана, положил руки на колени. — Вчера вечером. Долго. Папа... — он поднял глаза на Анну. — Папа впервые за сколько я его помню накричал на неё. Высказал, что она совсем с ума сошла со своими правилами.
— И что она?
— Плакала. Всю ночь почти. Говорит, не думала, что так выйдет. Что хотела просто помочь нам... Чтобы всё честно было. Без обид. Справедливости хотела. Распределить расходы честно.
— Честно? — Анна усмехнулась. — Считать мои минуты в туал...ете — это честно?
— Ань, она исправится. Честное слово. Даже тот блокнот выбросила.
— Правда? А новый не заведёт через неделю?
— Не заведёт! Папа сказал — или заканчивай с этим, или сын останется без жены. И она поняла. Правда поняла.
— Паш... — Анна покачала головой.
— Давай попробуем ещё раз? Ну пожалуйста... — он придвинулся ближе. — Подумай сама — мы почти накопили. Ещё немного, и первый взнос. А съёмная квартира — это такие деньги...
— Лучше всю жизнь снимать, чем так жить.
— Не говори так! Ань, ну давай хотя бы попробуем? Месяц. Если что — сразу съедем.
— Куда? На какие деньги?
— Я... я кредит возьму. Или займу у кого-нибудь.
— И всю жизнь будем отдавать?
Они замолчали.
— Может, чаю попьёте? — позвала Маша из кухни.
Они сидели за столом. Молчали. Пили чай. Смотрели в чашки.
— А может... — вдруг сказала Маша. — Может, втроём снимем?
— Что? — Анна подняла голову.
— Ну серьёзно, — Маша поставила чашку. — Мне тоже надоело одной жить. Скучно. С детства привыкла с братом и сестрой, а тут одна. Давайте трёшку снимем. У каждого своя комната. Плюс общая гостиная. Дешевле в складчину выйдет.
— Думаешь? — Паша впервые за вечер улыбнулся.
— А почему нет? — Анна почувствовала, как внутри загорается что-то. Надежда, что ли. — Правда, искать долго придётся...
— Зато без тетрадей, — улыбнулась Маша. — И без меток на соли.
Следующий месяц прошёл в поисках.
Павел жил с родителями, но каждые выходные приезжал к Анне и Маше. Втроём смотрели объявления в интернете, обзванивали хозяев, ездили по адресам.
Галина Павловна, по словам Павла, действительно изменилась. Даже извинилась — через Павла, конечно, не напрямую.
— Передай, что я не держу зла, — сказала Анна. — Но жить вместе мы больше никогда не будем.
Однажды вечером в среду Маша ворвалась домой с горящими глазами:
— Нашла! Южный район, десятый этаж! Панелька, без шикарного ремонта, зато три полноценные комнаты и кухня двенадцать метров!
Поехали смотреть в тот же вечер. Старый дом, убитый подъезд, но квартира оказалась просторная. Светлая. Окна на юг. Три комнаты — не проходные, каждая закрывается. Кухня действительно большая. Ванная отдельно, туал...ет отдельно.
— Сколько? — спросил Павел.
— Тридцать пять. С коммуналкой — сорок.
— На троих... — прикинула Анна. — По тринадцать с копейками выходит.
Они переглянулись.
— Берём? — спросила Маша.
Анна посмотрела на Павла. Тот кивнул.
— Берём, — сказала она.
И в первый раз за полгода по-настоящему, от души, улыбнулась.
Они въехали через две недели. Привезли вещи, разместились по комнатам.
В первый вечер Маша приготовила ужин на всех. Поставила на стол одну большую кастрюлю борща, одну огромную тарелку с котлетами, одну салатницу.
— Наливайте, — сказала она. — Сколько хотите.
Анна улыбнулась и взяла половник. Налила себе тарелку. Села за стол.
И только тогда поняла — она свободна.
Никакой тетради в цветочек. Никаких подсчётов. Никакого контроля.
Просто она. Её муж. Подруга. И общий дом, где можно жить, а не выживать.
Это было счастье.
Простое. Обычное.
ЛАЙК не стоит денег, а мне приятно! ПОДПИСКА тоже бесплатная, но для канала и меня ЛИЧНО — БЕСЦЕННА