Горе этой женщины было особенным. Оно не было тихим, как у Нади, чей муж растворился в двойной жизни. Оно не было каменным, как у родителей, чей сын исчез в пустыне. Оно было водянистым. Текучим. Всепроникающим
Казалось, сама женщина, которую звали Вероника, состояла из морской воды и соли — солью были высохшие следы слёз на её лице, а вода стояла в её огромных, ничего не отражающих глазах.
— Его звали Кирилл. Ему было девять, — она говорила шёпотом, но каждый звук был отчётлив, как стук капель по железу. — Мы были в Крыму. В августе. Жара. Он так просился на матрасе поплавать. Надувной, ярко-жёлтый, с рисунком дракона. Я… я была на берегу. Читала. Подняла голову — он уже далеко. Махал рукой. Я закричала, чтобы возвращался. Он что-то крикнул в ответ, смеялся… и потом просто… перевернулся. Матрас качнулся. Он исчез.
Она замолчала, её пальцы вцепились в края собственной блузки, будто она всё ещё пыталась ухватиться за что-то в той воде.
— Я бросилась. Плыла. Кричала. Люди помогали. Спасатели ныряли. Три дня. Самолёты, лодки, сонары… Ничего. Ни тела, ни обрывков одежды. Ничего. Море просто… взяло его. И не отдало. — Она подняла на Злату свой водянистый взгляд. — Они говорят — течение, глубоко, может, вынесло… Но я чувствую. Я ЧУВСТВУЮ, что он не там. Не в море.
— Где же? — тихо спросила Маришка, подавая ей чашку с мёдом, но Вероника даже не взглянула.
— Он зовет. Не голосом. Так… внутри. В костях. Он говорит: «Мама, мне холодно». И ещё… он говорит: «Мама, здесь темно, но не страшно. Здесь есть другие. Они ждут». — Её голос сорвался на высокую, истерическую ноту. — Какие другие?! Кто ждёт?! Он же утонул! Его душа должна быть в море! Или на небе! Но не в какой-то… темноте с другими!
Злата слушала, и её внутреннее чутьё, натренированное сотнями историй, насторожилось. Это не было похоже на обычную смерть от утопления. Обычно души таких погибших либо привязаны к месту смерти, тревожные и растерянные, либо быстро уходят, особенно дети. Но чувство «темноты», «других» и главное — «ждут»… Это звучало как система. Как порядок. Как будто его не просто забрала стихия, а… приняли куда-то.
— У вас есть его вещь? — спросила Злата.
— Только это, — Вероника достала из сумки маленький, ярко-синий пластмассовый браслет-пропуск из аквапарка, на котором была написана фамилия. — Он его в тот день нацепил, хвастался, что он как у взрослых. Снял, когда пошёл в воду, положил в мою сумку.
Злата взяла браслет. Пластмасса была холодной и гладкой. Она закрыла глаза, погружаясь в ощущения.
— Он не боялся, — зашептала она почти сразу. — Ни капли. Восторг. Свобода. Солнце бьёт в лицо, вода тёплая, он — капитан корабля-дракона. Потом… толчок. Снизу. Не удар. Как будто… большущая, мягкая рука подхватила матрас и перевернула. Он в воде. Не страшно. Удивление. Пузыри. И… и свет. Внизу. Не солнечный. Зеленоватый. Мерцающий. И он потянулся на свет. Не потому что тонул, а потому что было интересно. Как в мультике.
Злата глубоко вздохнула, её лицо напряглось.
— А потом… туннель. Не чёрный. Водяной. Из пузырей и этого зелёного света. И голоса. Детские. Много. Зовут: «Иди к нам! Здесь весело! Играем!». И он… поплыл. Доверчиво. Как в игре.
Она открыла глаза. В них было недоумение.
— Его не утопило море. Его… позвали. И он пошёл. Добровольно. Его душа не застряла. Она ушла куда-то. В какое-то… другое место. Но не на небеса. В место для таких, как он. Для тех, кого вода взяла нежно, по-своему, пока они ещё не узнали страха.
— Что это за место? — прошептала Вероника, в её глазах замерцала безумная надежда. — Он жив там? В каком-то… подводном мире?
— Нет, — покачала головой Злата. — Не жив. Но и не мёртв в нашем понимании. Он в… в коллективной грёзе. В общем сне всех таких детей, которых море забрало внезапно и без злобы. Они там вместе. Они играют. Они ждут.
— Ждут чего? — в голосе Вероника прозвучал металл.
— Не знаю. Может, когда-нибудь все вместе уйти дальше. Может… они ждут, чтобы их отпустили. Чтобы их матери перестали звать их обратно в мир, который для них уже закрыт. Их связь с нашим миром — это наша тоска. Она их держит в этой промежуточной, водяной колыбели.
Вероника вскочила.
— Значит, если я перестану тосковать… он уйдёт навсегда? Я никогда не увижу его, даже во сне?
— Вы увидите его, только если он сам захочет и если вы… не будете хватать его, — осторожно сказала Маришка. — Вы должны стать не матерью, которая тянет его из могилы, а берегом, к которому он может иногда пристать, чтобы сказать «привет». А потом — отпустить обратно в свою игру. Это самое трудное.
— Я не могу! — крикнула Вероника. — Я не могу быть «берегом»! Я его мать! Я должна его спасти! Вытащить оттуда! Вернуть!
— Его тело на дне моря, дочка, — сурово сказала Маришка. — Его не вернуть. А его душу… вы можете или держать в этой подвешенной муке своими криками, или… дать ей обрести покой в том мире, куда она попала. Третьего не дано.
Вероника снова рухнула на лавку, сражённая этой жестокой простотой. Она плакала беззвучно, её плечи тряслись.
— Что же мне делать? Как… как стать берегом?
Злата, всё ещё держа в руке браслет, вдруг почувствовала новый импульс. Не от Кирилла. От того места. От той «коллективной грёзы». Оттуда шла не только детская радость. Шла и просьба. Тонкая, как морская пенка.
— Они… они хотят песню, — выдохнула Злата.
— Какую песню?
— Ту, которую ты пела ему, когда он был маленьким. Колыбельную. Не чтобы усыпить. Чтобы… чтобы обозначить путь. Как маяк. Не крик «вернись!», а тихий свет: «Я здесь. Я помню. Я люблю. И я отпускаю тебя спать в твою новую, водяную кровать. Спокойной ночи, сынок».
Вероника смотрела на неё, и в её глазах шла борьба. Вся её натура, всё материнское естество рвалось кричать, рваться, требовать. Но где-то в глубине, под толщей боли, дремал разум, который понимал правоту.
— И если я спою… он услышит?
— Услышит не он один. Услышат все они, — сказала Злата. — И, может быть, это поможет им всем. Ваша песня станет для них… разрешением. Ключом, который вы повернёте не в свою, а в их дверь.
Они уговорили Веронику остаться на ночь. На следующее утро, на рассвете, когда степь была полна серебряной росы и тишины, они вышли на небольшой холм над пересохшим руслом реки. Маришка сказала, что вода, даже скрытая под землёй, поможет.
— Спой ему, — мягко сказала Злата. — Как будто он засыпает в своей кроватке. И представь не море, которое забрало. Представь тихую, тёплую заводь, где он плавает с другими детьми. И твой голос — это лунная дорожка на воде. По ней можно приплыть, послушать, и уплыть обратно. Без страха.
Вероника закрыла глаза. Долгое время она просто дышала. Потом её губы дрогнули, и полился голос. Тихий, дребезжащий от слёз, но чистый. Она пела не колыбельную из радио. Она пела какую-то свою, придуманную когда-то для малыша мелодию, на простые слова: «Спи, мой маленький, спи, мой свет, месяц в окошко смотрит… волны, как звери, тихо спят, и тебе пора спать…».
Злата стояла рядом, держа браслет. И по мере того как песня лилась, она чувствовала, как через этот пластмассовый кружок начинает течь… ответ. Не слова. Волна. Тёплая, спокойная, полная умиротворения. И образ: мальчик, Кирилл, в сиянии зелёного подводного света. Он не плыл к берегу. Он обернулся на звук, улыбнулся той своей, беззубой улыбкой, помахал рукой, как тогда с матраса, и… повернулся обратно, к другим полупрозрачным, светящимся детским фигуркам. И в этом повороте не было прощания. Было «всё в порядке, мам. Я дома».
Песня смолкла. Вероника стояла, и слёзы текли по её лицу, но искажённая мукой маска наконец-то разгладилась. Осталась только печаль. Глубокая, бесконечная, но… чистая. Без паники.
— Он… он успокоился, — прошептала она. — Я почувствовала. Как будто клубок колючей проволоки у меня в груди… развязался.
— Он принял вашу любовь и ваше разрешение, — сказала Маришка. — Теперь вы можете тосковать по нему. Но тоска эта будет, как по далёкой звезде — печально, но не разрушительно. Вы будете знать, что он не в аду, не в пустоте. Он в странном, но добром сне, который вы ему подарили своей песней.
Вероника уехала позже в тот же день. Она казалась опустошённой, но цельной. У неё появилась задача — не искать тело, не рвать на себе волосы, а жить с этой новой, странной правдой. И петь колыбельную каждый вечер у открытого окна, представляя, что ветер доносит её до самого моря.
А Злата осталась с браслетом. Вечером она вышла к высохшему руслу и присела на корточки.
— Вот видишь, — прошептала она невидимому Кириллу или тому самому месту. — Взрослые… они иногда тоже могут понять. Не сразу. Но могут.
И ей почудился в шелесте сухой полыни лёгкий, как всплеск, смех. Детский. Беззаботный.
Никто не был найден, никто не вернулся, зло не было наказано. Но было достигнуто равновесие. Ужасающая дыра незнания была заполнена не фактами, а смыслом. Страшная «пропажа» обрела форму, пусть и призрачную. И в этом была своя, горькая справедливость.
Злата поняла, что её дар — это не только розыскная служба для душ. Это часто — переводчик. Переводчик с языка безумного, невыносимого горя на язык тихой, трагической, но выносимой печали. Чтобы можно было жить дальше, неся в себе не сжигающую тайну, а ответ, который, даже будучи страшным, приносит облегчение знанием. Даже если это знание — о зелёном свете в морской глубине и детских голосах, зовущих в вечную, непонятную взрослым игру
Продолжение следует!
Нравится рассказ? Тогда можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало ниже по ссылке:
Нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить