В предыдущей главе:
ГЛАВА 5:
В те времена Англия переживала не лучшие времена. Ричард Львиное Сердце, король английский, оказался в плену у Леопольда V, герцога Австрийского, известного своим вероломством.
Местонахождение Ричарда держалось в тайне, что усугубляло положение. Большая часть населения, и без того страдающая от притеснений, не знала о судьбе своего монарха.
Принц Джон, брат Ричарда и союзник французского короля Филиппа II Августа, давнего врага Ричарда, оказывал закулисное давление на герцога Леопольда, склоняя того к более длительному содержанию брата в заключении. Парадоксально, но Ричард в своё время оказывал Джону поддержку. Воспользовавшись ситуацией, принц Джон начал активно привлекать сторонников. Его цель заключалась в том, чтобы после смерти Ричарда оспорить право на престол у законного наследника – Артура Бретонского, его племянника и сына старшего брата, Джеффри Плантагенета. Известно, что Джон в конечном итоге реализовал свой замысел и узурпировал власть.
Будучи искусным интриганом и любителем развлечений, принц Джон без труда привлёк на свою сторону тех, кто опасался гнева Ричарда за свои злодеяния, совершённые в его отсутствие. К нему также примкнули многочисленные авантюристы – бывшие участники крестовых походов. Вернувшись из восточных стран с багажом пороков и без гроша в кармане, эти люди ждали междоусобной войны, чтобы поправить своё финансовое положение.
Причиной всеобщего беспокойства являлось и то, что крестьяне, доведённые до отчаяния феодальными притеснениями и жестокими законами об охране королевских лесов, объединялись в вооружённые отряды. Эти группы чувствовали себя хозяевами в лесах и пустошах, игнорируя местную власть. Кроме того, дворяне, чувствовавшие себя правителями, содержали собственные отряды, зачастую не отличавшиеся от обычных разбойников.
Чтобы финансировать свои отряды и вести расточительный образ жизни, дворяне брали деньги в долг у еврейских ростовщиков под высокие проценты.
Эти долги подрывали их финансовое положение, и единственным способом избавиться от них становился грабеж кредиторов. В столь тяжёлых условиях английский народ испытывал лишения и обоснованно опасался ещё худшего будущего. Ко всему прочему, страну охватила эпидемия, которая, распространяясь на фоне нищеты, унесла множество жизней. Оставшиеся скорбели о почивших, которых, возможно, миновали грядущие бедствия.
И всё же, несмотря на проблемы, люди – богатые и бедные, простолюдины и дворяне – жаждали турниров. Турниры были одним из главных развлечений того времени, и народ их страстно желал.
Слух о турнире, который должен был состояться возле города Ашби в Лестершире с участием известных рыцарей и в присутствии принца Джона, подогрел интерес публики. В день состязаний толпы людей разных сословий заполонили дорогу к месту проведения.
Место для турнира было выбрано удачно. В миле от Ашби, у кромки леса, располагалась просторная поляна с ровным травяным покровом. С одной стороны поляну ограничивал лес, с другой – старые дубы. Пологие склоны формировали ровную площадку в центре, окружённую прочной оградой. Ограда имела форму прямоугольника со скруглёнными углами.
Для въезда рыцарей на арену в северной и южной сторонах ограды были сделаны ворота, достаточно широкие для двух всадников. У каждых ворот дежурили герольды, трубачи, вестники и отряд солдат для поддержания порядка. Герольды должны были проверять звания рыцарей, желающих участвовать в турнире.
С внешней стороны южных ворот на небольшом возвышении располагались пять больших шатров, украшенных чёрно-коричневыми флагами – цветами, выбранными организаторами турнира. Цвета шатров соответствовали цветам флагов. Перед каждым шатром был выставлен щит рыцаря-владельца, а рядом стоял оруженосец, одетый как дикарь, фавн или другое сказочное существо – по вкусу хозяина.
Центральный шатёр предназначался Бриану де Буагильберу. Широкая известность его рыцарских навыков и близость к организаторам турнира позволили ему не только участвовать, но и возглавить состязание, несмотря на его недавнее прибытие в Англию.
Рядом с шатром Буагильбера располагались шатры Реджинальда Фрон де Бефа и Филиппа де Мальвуазена, а с другой стороны – шатёр Гуго де Гранмениля, знатного барона, предок которого был лордом-сенешалем Англии при Вильгельме Завоевателе и его сыне Вильгельме Рыжем.
Пятый шатёр принадлежал Ральфу де Випонту, крупному землевладельцу из окрестностей Ашби де ла Зуш. Площадка с шатрами была огорожена частоколом и соединена с ареной пологим спуском. Вдоль частокола стояла стража.
За северными воротами арены на огороженной площадке находилась палатка для рыцарей, желающих сразиться с организаторами турнира. Там были приготовлены еда и напитки, а рядом расположились кузнецы, оружейники и другие мастера, готовые помочь в любую минуту.
Вдоль ограды были построены галереи, украшенные драпировками и коврами. На коврах были разложены подушки. Узкое пространство между галереями и оградой предназначалось для йоменов, что соответствовало партеру в современных театрах. Простой народ располагался на склонах холмов, откуда открывался вид на арену поверх галерей.
Дополнительно, множество людей забрались на деревья вокруг поляны; даже колокольня местной церкви была заполнена зрителями.
В центре восточной галереи, напротив арены, находилось возвышение с троном под балдахином с королевским гербом. Вокруг трона стояли пажи, оруженосцы и стража в богатых одеждах, указывая на то, что это место предназначалось для принца Джона и его свиты.
Напротив, в центре западной галереи, располагался другой помост, украшенный более пёстро, хотя и не так богато. Там также был трон, обтянутый алой и зелёной тканью, окружённый пажами и девушками в нарядных костюмах тех же цветов. Ложа была украшена флагами, знамёнами с изображениями пронзённых, пылающих и истекающих кровью сердец, луков, стрел и надписью о том, что это место предназначено для королевы любви и красоты. Кто станет этой королевой, оставалось неизвестным.
Тем временем зрители прибывали на арену. Уже возникали споры из-за мест. В большинстве случаев споры разрешались стражей, использовавшей рукояти мечей и древки секир. Претензии знатных лиц решали маршалы поля боя: Уильям де Вивиль и Стивен де Мартиваль, вооружённые с головы до ног.
Галереи заполнялись рыцарями и дворянами в тёмных мантиях, контрастировавших с яркими нарядами дам, которых было больше, чем мужчин. Нижние галереи и проходы были заполнены зажиточными йоменами и небогатыми дворянами. Именно здесь чаще всего происходили споры о первенстве.
– Нечестивец! – кричал пожилой человек, чья одежда свидетельствовала о бедности, но меч, кинжал и золотая цепь говорили о знатности. – Как ты смеешь толкать христианина, норманна из благородной семьи Мондидье!
Эти слова были обращены к Исааку, который, нарядно одетый, проталкивался сквозь толпу, чтобы найти место в первом ряду нижней галереи для своей дочери Ребекки. Она приехала к нему в Ашби и теперь испуганно оглядывалась по сторонам.
Исаак знал, что ему нечего бояться: в толпе народа никто не посмеет его обидеть. К тому же, он знал о планах принца Джона занять денег у богатых евреев Йорка и рассчитывал на его заступничество в случае чего.
Исаак толкнул норманнского дворянина. Жалобы старика вызвали недовольство окружающих. Йомен в зелёном платье с дюжиной стрел и луком в руках посоветовал еврею помнить, что пауков терпят, пока они сидят в углу, а когда они вылезают на свет, их давят.
Угрозы и гневный взгляд заставили Исаака отступить. Возможно, он и ушёл бы, но всеобщее внимание привлекло появление принца Джона и его свиты. В свите были как светские, так и духовные лица, одетые не менее нарядно. Среди них был и настоятель монастыря Жорво в изящном костюме, украшенном мехом и золотом. Носки его сапог были загнуты так высоко, что мешали вставлять ногу в стремя. Остальная свита состояла из любимцев принца, начальников наёмного войска, баронов, придворных и рыцарей орденов Храма и иоаннитов, враждовавших с Ричардом.
По тем же политическим причинам, что и их собратья в Святой Земле, храмовники и иоанниты поддержали принца Джона, не желая возвращения Ричарда и воцарения его наследника.
Принц Джон, в свою очередь, презирал саксонскую знать и старался унизить её. Джон понимал, что саксонские феодалы и население враждебно относятся к его планам, опасаясь ограничения их старинных прав.
Принц Джон выехал на арену верхом на чёрном боевом коне и с соколом на руке. На нём был пурпурный с золотом костюм и меховая шапка с драгоценными камнями, роскошная мантия, отороченная драгоценным соболем, сафьяновые сапоги с золотыми шпорами.
Принц с оживлением объезжал арену. Внезапно его интерес привлекло продолжающееся замешательство, вызванное спором Исаака за лучшее место. Зоркий взгляд Джона мгновенно выделил еврея, но куда большее впечатление на него произвела изящная дочь Сиона, робко прижавшаяся к руке своего престарелого отца.
Действительно, даже для столь взыскательного ценителя, как Джон, прекрасная Ребекка могла бы с честью соперничать с самыми именитыми английскими красавицами. Она отличалась удивительной стройностью, и восточный наряд не скрывал её изящной фигуры.
Желтый шелковый тюрбан гармонично сочетался со смуглым оттенком ее кожи; глаза искрились огнем, тонкие брови выгибались дугой, выражавшей гордость, белые зубы сверкали подобно жемчугу, а густые черные косы волнами ниспадали на грудь и плечи, прикрытые длинной симаррой из пурпурного персидского шелка, украшенного вытканными цветами различных оттенков, скрепленной спереди множеством золотых застежек, инкрустированных жемчугом – все вместе создавало пленительный образ, позволявший Ребекке затмить любую из блистательных дам, наблюдавших за происходящим.
На её платье были застегнуты жемчужные запонки; три верхние запонки были расстегнуты из-за жаркой погоды, обнажая шею, на которой красовалось бриллиантовое колье с подвесками необычайной ценности; страусовое перо, прикрепленное к тюрбану алмазной аграфой, также приковывало к себе внимание, и, хотя надменные дамы, восседавшие на верхней галерее, свысока поглядывали на обворожительную еврейку, втайне они завидовали ее красоте и богатству.
- Клянусь лысиной Авраама, – произнес принц Джон, – эта еврейка – воплощение тех прелестей и совершенств, что лишили рассудка мудрейшего из царей. Как полагаешь, приор Эймер? Клянусь тем храмом мудрого Соломона, который наш еще более мудрый братец Ричард никак не может взять, она прекрасна, словно сама возлюбленная из Песни Песней.
- Роза Сарона и Лилия Долин, – отозвался приор. – Однако, ваша светлость, не стоит забывать, что перед нами всего лишь еврейка.
- Эге! – воскликнул принц, не удостоив его слова вниманием. – А вот и мой нечестивый толстосум... Маркиз червонцев и барон сребреников препирается из-за почетного места с оборванцами, у которых в карманах, должно быть, не сыскать и гроша. Клянусь святым Марком, мой денежный вельможа и его прелестная еврейка сейчас займут места на верхней галерее. Эй, Исаак, кто это? Жена или дочь? Что это за восточная гурия, которую ты держишь под мышкой, словно это ларец с твоими сокровищами?
- Это дочь моя Ребекка, ваша светлость, – ответил Исаак с глубоким поклоном, нисколько не смутившись приветствием принца, в котором насмешка переплеталась с любезностью.
- Ах ты, мудрец! – воскликнул принц с громким хохотом, который немедленно подхватила его свита, демонстрируя свою угодливость. – Но в любом случае, дочь она тебе или жена, ее следует привечать, как того заслуживает ее красота и твои заслуги... Эй, кто там сидит наверху? – продолжил он, обводя взглядом галерею.
– Саксонские мужланы... Ишь как развалились. Выгнать их отсюда! Пусть потеснятся и уступят место моему князю ростовщиков и его прекрасной дочери. Я покажу этим невеждам, что лучшие места в синагоге они обязаны делить с теми, кому синагога принадлежит по праву!
Зрителями, к которым была обращена эта грубая и оскорбительная речь, были Седрик Сакс со своими домочадцами и его соратник и родственник Ательстан Конингсбургский, который, как потомок последнего короля саксонской династии, пользовался особым уважением среди саксов, происходивших из северной Англии.
Однако вместе с царственным происхождением своих предков Ательстан унаследовал и немало их слабостей. Он был высок ростом, отличался крепким телосложением, находился в расцвете лет, но его лицо казалось утомленным, взгляд – тусклым и сонным, движения – медлительными, а решения принимались с такой задержкой, что за ним закрепилось прозвище Ательстан Неповоротливый.
Его друзья, а их было немало, и все они, подобно Седрику, были преданы ему всей душой, утверждали, что эта инертность объясняется не недостатком мужества, а скорее нерешительностью. Другие же полагали, что пристрастие к алкоголю, являвшееся его наследственной чертой, ослабило его волю, а продолжительные периоды злоупотребления спиртным стали причиной утраты им лучших качеств, за исключением храбрости и вялого добродушия.
И вот именно к нему обратился принц Джон с требованием подвинуться и освободить место для Исаака и Ребекки.
Ательстан, ошеломленный подобным обращением, которое, в соответствии с существовавшими тогда обычаями и представлениями, являлось вопиющим оскорблением, не горел желанием подчиниться принцу. Однако он не знал, как ему следует отреагировать на этот приказ. Он ограничился полным бездействием. Не предприняв ни малейшей попытки выполнить требование, он широко раскрыл свои большие серые глаза и устремил на принца взгляд, исполненный изумления, который, возможно, и вызвал бы смех.
Но нетерпеливому Джону было не до смеха. «Этот саксонский свинопас либо спит, либо не понимает меня! – воскликнул он. – Де Браси, пощекочи его копьем», – добавил Джон, обращаясь к рыцарю, ехавшему рядом с ним, предводителю отряда вольных стрелков-кондотьеров, то есть наемников, не принадлежавших ни к какой определенной нации и готовых служить любому принцу, пожелавшему им платить.
Даже среди свиты принца послышалось недовольство. Но де Браси, которому в силу своей профессии были чужды любые проявления щепетильности, протянул свое длинное копье и, вероятно, исполнил бы приказ принца прежде, чем Ательстан Неповоротливый успел бы сообразить, что ему нужно уклониться от оружия, если бы Седрик с молниеносной быстротой не извлек свой короткий меч и одним взмахом не отсек стальной наконечник копья.
Гнев вспыхнул на лице принца Джона. Он злобно выругался и собирался обрушить на головы окружающих еще более грозные угрозы, но осекся, отчасти под влиянием уговоров и попыток умиротворения со стороны свиты, а отчасти потому, что толпа приветствовала поступок Седрика громкими одобрительными возгласами.
Принц с негодованием окинул взглядом зрителей, словно отыскивая более беззащитную жертву для своего гнева. Его взор случайно упал на того самого стрелка в зеленом кафтане, который недавно угрожал Исааку. Заметив, что этот человек громко и вызывающе выражает свое одобрение Седрику, принц поинтересовался у него, с чего вдруг такая бурная реакция.
- А я всегда кричу ура, – ответил йомен, – когда вижу меткий выстрел или смелый удар.
- Вот как! – воскликнул принц. – Пожалуй, ты и сам не промах?
- Не хуже иного лесника, – заверил йомен.
- Он и за сотню шагов не промахнется по мишени Уота Тиррела, – донеслось из задних рядов, но установить, кто именно это произнес, не представлялось возможным.
- Этот намек на обстоятельства гибели его деда, Вильгельма Рыжего, одновременно разозлил и напугал принца Джона.
- Однако он ограничился распоряжением к страже внимательно следить за этим хвастливым йоменом.
- Клянусь святой Гризельдой, – прибавил он, – мы ещё проверим мастерство этого любителя чужих подвигов.
- Я готов к подобному испытанию, – ответил йомен с присущим ему хладнокровием.
- Что же вы не двигаетесь, саксонские мужланы? – возмутился принц. – Клянусь небом, раз я сказал – еврей будет сидеть рядом с вами!
- Как можно? С позволения вашей светлости, нам вовсе не пристало сидеть рядом со столь важными господами, – возразил Исаак; хотя он и препирался из-за места с небогатым и разорившимся представителем фамилии Мондидье, но не намеревался посягать на привилегии состоятельных саксонцев.
- Вперед, нечестивый пес, я тебе приказываю! – заорал принц Джон. – А иначе я прикажу содрать с тебя кожу и выдубить ее на конскую сбрую!
- Услышав подобное приглашение, Исаак начал подниматься по узкой и крутой лестнице, ведущей на верхнюю галерею.
- Посмотрим, кто осмелится ему помешать, – процедил принц, пристально глядя на Седрика, который недвусмысленно собирался сбросить еврея вниз головой. Но шут Вамба предотвратил возможную трагедию неожиданным вмешательством: он выскочил вперед и, встав между своим хозяином и Исааком, воскликнул: - А ну-ка, погодите, дайте-ка я попробую!
С этими словами он извлек из-под полы плаща немалый кусок свинины и поднёс его к самому носу Исаака. Очевидно, он захватил с собой этот провиант на тот случай, если турнир затянется дольше, чем сможет выдержать его аппетит.
Увидев перед собой этот отвратительный для него предмет и заметив, как шут занес над его головой свою деревянную шпагу, Исаак резко отшатнулся назад, оступился и покатился кубарем вниз по лестнице. Зрелище получилось презабавным, вызвав у зрителей взрыв хохота, причем принц Джон и вся его свита смеялись от души.
- Ну-ка, брат принц, давай мне награду, – обратился Вамба. – Я одолел супостата в честном бою: мечом и щитом, – добавил он, размахивая в одной руке шпагой, а в другой – куском свинины.
- Кто ты такой и откуда взялся, доблестный воин? – произнес принц Джон, не переставая смеяться.
- Я – дурак по праву рождения, – ответил шут, – а имя мне Вамба. Я сын Безмозглого, который был сынком Безголового, а тот, в свой черед, происходил от олдермена.
Ну что же, освободите место еврею в первом ряду нижней галереи, – распорядился принц Джон, вероятно, радуясь возможности отменить свое первоначальное распоряжение. – Нельзя же сажать побежденного рядом с победителем! Это идет вразрез с правилами рыцарства. Во всяком случае, это лучше, чем сажать мошенника рядом с глупцом, а еврея – рядом со свиньей.
- Спасибо, малый, – воскликнул принц Джон, – ты поднял настроение! Эй, Исаак, одолжи-ка мне пригоршню червонцев!
Озадаченный этой просьбой, Исаак долго шарил рукой в меховой сумке, болтавшейся у него на поясе, пытаясь прикинуть, сколько же монет может вместиться в пригоршне, но принц разрешил его сомнения: наклонившись из седла, он вырвал из рук еврея сумку, извлек оттуда пару золотых монет, швырнул их Вамбе и поскакал дальше вдоль края ристалища.
Зрители стали осыпать еврея насмешками, а принца одарили такими одобрительными возгласами, словно он совершил честный и великодушный поступок.
Продолжение: