Айвенго

В предыдущей части:

ГЛАВА 4:

Освальд, вернувшись, склонился к уху хозяина и зашептал:

– Он говорит, что он еврей. Представился Исааком из Йорка. Привести его?

Вамба, как всегда, не упустил случая съязвить:

– Пусть Гурт развлекает гостя. Свинопас – самый подходящий церемониймейстер для еврея.

Аббат осенил себя крестным знамением:

– Пресвятая Дева! Еврея в наше общество? Не бывать тому!

– Что?! – возмутился храмовник. – Пёс еврей рядом с защитником Гроба Господня?!

Вамба съязвил:

– Значит, денежки евреев вы любите, а компанию – нет?

Седрик попытался сгладить неловкость:

– Почтенные гости, я не могу нарушить законы гостеприимства из-за ваших предрассудков.

Если уж сам Господь веками терпит целый народ еретиков, то и мы потерпим одного еврея пару часов. Общаться и есть с ним – никого не заставляю. Стол ему накроем отдельно, накормим отдельно. А что, – добавил он с напускной веселостью, – может, вон те чужеземцы в тюрбанах составят ему компанию?

Храмовник ответил:

– Мои сарацинские невольники – правоверные мусульмане и презирают евреев не меньше, чем христиане.

Тут опят встрял Вамба:

– А я вот не пойму, чем эти, поклонники Махмуда и Термаганта, лучше евреев, некогда избранных самим Богом?

Седрик решил положить конец спору:

– Ладно, пусть садится рядом с тобой, Вамба. Дурак и плут – отличная компания.

– А дурак умеет от плута отбиваться, – парировал Вамба, поигрывая свиной костью.

– Тише… Он идет, – провозгласил Седрик.

Без лишних церемоний в зал вошел высокий, худощавый старик.

Движения выдавали робость, поклоны были смиренными. Тонкие черты лица, орлиный нос, проницательные черные глаза, высокий и морщинистый лоб, длинные седые волосы и борода – все это могло бы вызвать симпатию, если бы не выдавало его принадлежность к народу, который в те времена вызывал отвращение у невежественных простолюдинов из-за суеверий. Дворянство, жадное и корыстное, жестоко преследовало евреев.

Одежда еврея сильно пострадала от непогоды: простой бурый плащ и темно-красный хитон. Большие сапоги с меховой оторочкой и широкий пояс, за который были заткнуты небольшой нож и коробочка с письменными принадлежностями. На голове – высокая четырехугольная жёлтая шапка. Закон обязывал евреев носить такие шапки, чтобы отличать их от христиан. Войдя в зал, он смиренно снял головной убор.

Приём, оказанный еврею в доме Седрика Сакса, не понравился бы даже самому ярому ненавистнику израильского племени.

Седрик лишь кивнул в ответ на бесчисленные поклоны и указал на дальний конец стола. Но и там никто не потеснился, чтобы освободить для него место. Когда он проходил вдоль стола, робко и умоляюще глядя на ужинающих, саксонские слуги нарочно расставляли локти и, подняв плечи, делали вид, что поглощены едой, не обращая на гостя внимания. Монастырская прислуга крестилась, глядя на него с благочестивым ужасом. Даже сарацины гневно крутили усы и хватались за кинжалы, словно были готовы на отчаянные меры, лишь бы он не приближался.

Вероятно, по тем же причинам, по которым Седрик принял под свой кров потомка отверженного народа, он настоял бы на более учтивом обращении со стороны своей свиты. Но аббат завел разговор о породах и повадках любимых собак, и Седрик не стал бы прерывать эту беседу даже ради более важного дела, чем судьба еврея, оставшегося без ужина.

Исаак беспомощно стоял в стороне, тщетно надеясь, что ему найдется место для отдыха. Наконец, пилигрим, сидевший у камина, сжалился над ним:

– Эй, старик, я уже согрелся и поел, а ты промок и голоден.

С этими словами он собрал разбросанные по очагу поленья, раздул яркое пламя, взял со стола чашку горячей похлёбки с козлятиной, отнес ее к столику, за которым только что сидел, и, не дожидаясь благодарности, ушел в другой конец зала – возможно, не желая дальнейшего общения, а может, просто желая оказаться поближе к знатным гостям.

Если бы в те времена жили художники, способные запечатлеть увиденное, то фигура еврея, склонившегося над огнем и согревающего замерзшие руки, стала бы прекрасной иллюстрацией к зимнему времени года. Согревшись, он с жадностью принялся за похлёбку, словно не ел уже целую вечность.

Аббат продолжал беседовать с Седриком об охоте, леди Ровена разговаривала с придворной дамой, а надменный храмовник, поглядывая то на еврея, то на саксонскую красавицу, размышлял о чем-то своем.

«– Удивляюсь я вам, почтенный Седрик», – говорил аббат. – Неужели вы действительно не признаете превосходство нормано-французского языка во всем, что касается охотничьего искусства? Ни в одном языке нет такого обилия специальных терминов для охоты!

Седрик возразил:

– Отец Эймер, я не гонюсь за этими заморскими тонкостями. И без них прекрасно провожу время в лесу. В рог трублю, собак на зверя натравливаю, шкуру сдираю и тушу разделываю без ваших выкрутасов.

Храмовник, с присущей ему надменностью, заметил:

– Французский – единственный язык, пригодный не только для охоты, но и для любви и войны. На нем завоевывают сердца дам и побеждают врагов.

– Выпьем по бокалу вина, сэр рыцарь, – предложил Седрик, – и аббату налейте! А я вам тем временем расскажу что-то из давних времен. Тогда простая саксонская речь была приятна для уха красавиц. А когда мы сражались при Норталлертоне, боевой клич саксов был слышен лучше, чем крик самого храброго из нормандских баронов. Давайте выпьем за доблестных воинов!

Он осушил свой кубок и с воодушевлением продолжил:

– Сколько щитов было изрублено в тот день! Сотни знамен развевались над головами храбрецов! Кровь лилась рекой, и смерть казалась лучше бегства. Сакcонский бард назвал тот день праздником мечей, пиром орлов! Звук битвы казался ему слаще свадебных песен. Но у нас нет бардов… Наши подвиги забыты, наш язык предаётся забвению, наши имена скоро исчезнут из памяти. И никто об этом не пожалеет, кроме меня, одинокого старика… Кравчий, наполни кубки! За здоровье храбрых воинов, к какому бы племени они ни принадлежали и на каком бы языке ни говорили!

Он сделал паузу, чтобы глотнуть вина, а затем продолжил:

– За тех, кто доблестно сражается в Палестине, защищая крест!

– Я сам ношу крест, и мне не пристало говорить о себе, – заявил Бриан де Буагильбер Но кому отдать первенство, как не рыцарям Храма – верным стражам Гроба Господня ?

– Иоаннитам, – возразил аббат. – Мой брат вступил в этот орден.

Храмовник ответил:

– Я не оспариваю их славу, но….

– Дядюшка Седрик, – перебил Вамба, – если бы Ричард Львиное Сердце был умнее и послушал дурака, то сидел бы дома со своими англичанами. А Иерусалим предоставил бы защищать тем рыцарям, которые его сдали!

– А разве в английской армии не было никого, кто был бы столь же храбр, как рыцари Храма и Иоанниты? – поинтересовалась леди Ровена.

– Простите, леди, – последовал ответ де Буагильбера, – английский король привел с собой в Палестину множество храбрых воинов, которые уступали в доблести лишь тем, кто грудью защищал Святую землю.

– Никому они не уступали! – воскликнул пилигрим, стоявший поблизости и с нетерпением слушавший разговор.

Все взгляды обратились к нему.

– Утверждаю, что английские рыцари ни в чём не уступали никому из тех, кто сражался за Святую землю. Сам король Ричард и пятеро его рыцарей после взятия крепости Сен-Жан д'Акр устроили турнир и вызвали на бой всех желающих. Я сам видел это. Каждый из них трижды выезжал на арену и каждый раз побеждал. Семеро их противников были рыцарями Храма! Сэр Бриан де Буагильбер это прекрасно знает и может подтвердить мои слова.

Лицо храмовника мгновенно потемнело от ярости. Он схватился за рукоять меча, но не вынул его, понимая, что в таком месте и при таких свидетелях расправа не останется безнаказанной. Седрик же, обрадовавшись известиям о доблести соплеменников, не заметил ни злобы, ни смущения своего гостя.

– Я бы отдал тебе этот золотой браслет, пилигрим, – сказал он, – если бы ты назвал имена этих рыцарей.

– С удовольствием назову их, – ответил пилигрим, – и никакого подарка мне не нужно. Я дал обет не прикасаться к золоту.

– А можно я буду носить этот браслет за тебя, друг? – спросил Вамба.

– Первым по доблести был храбрый Ричард, король Англии.

– Я прощаю ему то, что он потомок Вильгельма Завоевателя! – воскликнул Седрик.

– Вторым был граф Лестер, – продолжил пилигрим, — а третьим – сэр Томас Малтон из Гилсленда.

– О, это сакс! – воскликнул Седрик с восторгом.

– Четвертый – сэр Фолк Дойли.

– Тоже саксонец, по крайней мере, по материнской линии. - Седрик был в восторге от победы английского короля и своих соплеменников. Он даже забыл о своей ненависти к норманам. — А кто же был пятый? — спросил он.

– Пятый – сэр Эдвин Торнхем.

– Чистокровный сакс, клянусь душой Хенгиста! А шестой?

– Шестой, – пилигрим немного помолчал. – Был совсем юный рыцарь, малоизвестный и менее знатный. Он попал в эту компанию не столько из-за своей доблести, сколько для ровного счета. Его имя стерлось из моей памяти.

– Пилигрим, – с пренебрежением произнес Бриан де Буагильбер, – такая забывчивость выглядит неубедительно. Я сам назову имя рыцаря, которому удалось выбить меня из седла. Его звали Айвенго. Несмотря на молодость, он был лучшим воином. И я заявляю, что, если он вернется в Англию и захочет повторить свой вызов, я готов сразиться с ним, предоставив ему выбор оружия.

– Ваш вызов был бы принят немедленно, – ответил пилигрим, – если бы ваш противник был здесь. Но сейчас не время хвастаться победой в поединке, которого, возможно, никогда не будет. Если Айвенго вернётся, я ручаюсь, что он примет ваш вызов.

– А какие у вас поруки?

– Этот ковчег, – сказал пилигрим, достав из-под плаща маленький ящик из слоновой кости. – В нем – частица креста Господня, привезенная из монастыря Монт-Кармель.

Приор тут же перекрестился и стал читать “Отче наш”. Его примеру последовали все, кроме еврея, мусульман и храмовника.

Храмовник снял с шеи золотую цепь, бросил ее на стол и сказал:

– Прошу аббата Эймера принять на хранение мой залог и залог этого странника. Когда Айвенго вернется, он будет вызван на бой. Если он не ответит на вызов, я провозглашу его трусом со стен каждого командорства ордена тамплиеров в Европе.

– Этого не случится! – воскликнула леди Ровена. – Я заявляю, что Айвенго примет любой вызов. И я готова поручиться своим именем и доброй славой.

В душе Седрика поднялся такой вихрь чувств, что он не мог произнести ни слова. Но слова Ровены вывели его из оцепенения.

– Леди Ровена, это излишне. Если понадобится залог, я готов поручиться за него своей честью. Но, кажется, поруки и так достаточно. Не так ли, отец Эймер?

– Совершенно верно, – подтвердил приор. – Ковчег и цепь я отвезу в монастырь и буду хранить в ризнице.

Он перекрестился, пробормотал молитвы, вручил ковчег монаху Амвросию, а затем взял золотую цепь и опустил ее в сумочку, висевшую у него на поясе.

– Ваше вино крепкое, мои уши уже слышат вечерню, – сказал Аббат Седрику. – Позвольте нам поднять тост за леди Ровену и проводите нас в покои.

– Клянусь бромольским крестом, вас не узнать, сэр приор, – сказал сакс. – О вас говорят как об исправном монахе, не отрывающемся от вина до самой заутрени. Я боялся опозориться, состязаясь с вами. В мои времена любой мальчишка дольше бы просидел за столом.

Но у приора были свои причины для умеренности. Он не только был миротворцем по званию, но и не любил ссор. Он опасался вспыльчивости сакса и высокомерия храмовника. Поэтому он стал говорить о том, что саксы лучше всех пьют, упомянул о своём высоком положении и попросился на покой.

Был поднят прощальный кубок. Гости разошлись по своим комнатам, а хозяева удалились в свои покои в сопровождении слуг.

– Нечестивый пёс, — сказал храмовник Исааку, проходя мимо, — ты тоже собрался на турнир?

– Да, если будет угодно вашей милости, – ответил еврей, кланяясь.

– Чтобы потом вытягивать жилы из дворян? Твой кошелёк битком набит шекелями.

– Ни одного шекеля, ни единого пенни, клянусь Богом Авраама! – Еврей всплеснул руками. – Я иду просить помощи у собратьев для уплаты налога. Я разорился. Даже плащ мне одолжил Рейбен из Тадкастера.

Храмовник усмехнулся:

– Лгун!

С этими словами он отошел от еврея и, обратившись к мусульманским невольникам, сказал им что-то на неизвестном языке.

Старик был так ошеломлен, что не сразу поднял голову. Когда же он выпрямился, лицо его выражало изумление человека, которого ослепила молния. Вскоре храмовник и аббат отправились в свои спальни. Их провожали дворецкий и кравчий с факелами и прохладительными напитками. Другие слуги показывали гостям места для ночлега.

Когда пилигрим проходил по запутанным переходам дома, его нагнал кравчий и предложил присоединиться к слугам, собравшимся послушать рассказы о Святой Земле и рыцаре Айвенго. Вскоре появился Вамба и добавил, что стакан вина после полуночи стоит трёх.

Пилигрим поблагодарил их, но ответил, что обет не позволяет ему говорить на кухне о том, о чем говорят в зале.

– Тогда тебе место на чердаке, – сказал кравчий. – Если не хочешь быть с добрыми христианами, ночуй рядом с Исааком. Энвольд, проводи его в южную келью. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, и да благословит вас святая дева, – ответил пилигрим и последовал за своим провожатым.

В небольшой прихожей их остановила горничная леди Ровены и повелительным тоном объявила, что госпожа желает поговорить с ним. Взяв факел у Энвольда, она знаком показала пилигриму следовать за ней.

Пилигрим подчинился, хотя и казался удивленным.

Коридор и лестница привели его в комнату Ровены. Стены были увешаны вышивками с изображением сцен охоты. Кровать под пурпурным балдахином была накрыта богатым покрывалом. На стульях лежали подушки. Комната освещалась восковыми факелами в серебряных подсвечниках. Но современным красавицам не стоит завидовать роскошной обстановке саксонской принцессы. Стены комнаты были плохо проконопачены, и драпировки вздувались от ветра. Ширмы защищали факелы от сквозняка, но их пламя все равно колебалось.

Две горничные расчёсывали волосы Ровены. Она сидела на высоком стуле, похожем на трон. Поклонившись, пилигрим преклонил перед ней колени.

– Встаньте, странник, – приветливо сказала она. – Вы заступились за отсутствующих, и достойны доброго приёма. Отойдите все, кроме Эльгиты. Я хочу поговорить с пилигримом.

Девушки отошли в другой конец комнаты и замерли.

Ровена помолчала и спросила:

– Пилигрим, вы упомянули имя Айвенго. По законам природы — это имя должно было бы вызвать более теплый отклик в этом доме. Но, увы, лишь я решаюсь спросить, где и в каком состоянии вы оставили упомянутого вами человека. Мы слышали, что из-за болезни он задержался в Палестине, что после ухода английских войск ему пришлось несладко.

– Я мало знаю о рыцаре Айвенго, – ответил пилигрим. – Кажется, ему удалось избежать преследований. Ему бы следовало вернуться в Англию.

Ровена вздохнула и спросила, когда именно следует ожидать возвращения рыцаря Айвенго и не подстерегают ли его опасности в дороге.

Пилигрим ничего не знал о времени возвращения Айвенго. Но путешествие будет безопасным через Венецию и Геную, а оттуда – через Францию и Англию.

– Айвенго хорошо знает язык и обычаи французов, так что ему ничего не угрожает.

– Дай Бог, чтобы он благополучно добрался и принял участие в предстоящем турнире! Если приз достанется Ательстану Конингсбургскому, Айвенго может услышать недобрые вести по возвращении. Скажите, как он выглядел, когда вы его видели в последний раз? Не изменился ли он из-за болезни?

– Он похудел и загорел с тех пор, как прибыл в Палестину в свите Ричарда Львиное Сердце. Лицо его омрачено глубокой печалью.

– Боюсь, то, что он увидит на родине, не сотрет с его лица печаль... Благодарю за вести о друге моего детства. Девушки, подайте святому человеку кубок. Пора дать ему отдохнуть.

Одна из девушек принесла серебряный кубок горячего вина с пряностями. Ровена пригубила вино и передала его пилигриму. Он поклонился и немного отпил.

– Примите милостыню, – сказала леди Ровена, протягивая ему золотую монету. – Это – знак моего уважения к вашим трудам и святыням, которые вы посетили.

Пилигрим принял дар, поклонился и в сопровождении Эльгиты покинул комнату.

В коридоре его ждал Энвольд. Он повел гостя в пристройку, где в чуланах ночевали слуги и простые гости.

– Где ночует еврей? – спросил пилигрим.

– Рядом с вами, – ответил Энвольд. — Придется после него всё отскребать!

– А где спит Гурт, свинопас?

– Он спит в соседнем чулане. Не ходите к еврею. Вам бы дали более почётное место, если бы вы приняли приглашение Освальда.

– Ничего, мне и здесь будет хорошо, – ответил пилигрим.

Войдя в чулан, он взял у слуги факел, поблагодарил его и закрыл дверь. В его спальне стояли деревянный стул и ящик, наполненный соломой и накрытый овечьими шкурами.

Пилигрим лег, не раздеваясь, и пролежал неподвижно, пока в окошко не заглянуло солнце.

Исаак спал на такой же кровати. Он навалил на себя всю одежду, чтобы ее не украли. Лицо его выражало беспокойство, руки судорожно подергивались. Он бормотал что-то на иврите и на местном наречии. Среди прочего можно было разобрать: “Ради Бога Авраама, пощадите старика! Я беден, у меня нет денег, можете заковать меня в цепи, но я не могу этого сделать”.

Пилигрим не стал дожидаться, пока Исаак проснется, и слегка коснулся его посохом. Старик вскочил, волосы встали дыбом, глаза выражали испуг и изумление.

– Не бойся, Исаак, – сказал пилигрим, – я пришел к тебе как друг.

– Да благословит вас Бог Израиля, – сказал еврей, успокоившись. – Мне приснилось… Но будь благословен праотец Авраам – это был только сон.

Потом он спросил

– Что нужно от бедного еврея в столь ранний час?

– Я хотел сказать, что тебе нужно немедленно уйти из этого дома, иначе случится беда.

– Отец святой, кто захочет напасть на нищего, как я?

– Это тебе виднее. Но храмовник сказал своим мусульманским рабам, чтобы они сегодня утром проследили за тобой, схватили и отвезли в замок Филиппа де Мальвуазена или Реджинальда Фрон де Бефа.

Еврей был в ужасе. Он потерял самообладание. Руки и ноги его ослабели, голова поникла на грудь, он упал на колени.

– Бог Авраама! – воскликнул он, воздев морщинистые руки к небу. – О, Моисей! О, Аарон! Недаром мне снился этот сон! Я чувствую, как они клещами тянут у меня жилы, как секиры полосуют жителей Раббы.

– Встань, Исаак, и выслушай меня, – сказал пилигрим с состраданием. – Дворяне расправляются с вашими братьями, чтобы выжать из них деньги. Но я тебя научу, как избежать беды. Уходи сейчас же, пока слуги спят. Я проведу тебя через лес. Я буду с тобой, пока не передам тебя какому-нибудь барону, едущему на турнир.

У Исаака появилась надежда:

– Если у меня будут деньги, чтобы вас отблагодарить, я отдам все.

– У меня нет интереса к деньгам и мирским ценностям. Храни меня от греха стяжательства Всевышний. Уходи или оставайся, выбор за тобой. Я лишь предложил тебе свою помощь.

– Нет! Я лучше пойду с тобой! Скорее! Вот твой посох… Поспешим!

– Мне нужно найти способ выбраться отсюда. Следуй за мной.

Он вошел в каморку Гурта.

– Вставай и открой калитку у задних ворот.

Гурту, показалось обидным, что пилигрим заговорил с ним в таком повелительном тоне.

– Еврей уезжает? И пилигрим с ним?

– Скорее, еврей с окороком ветчины, – сказал Вамба, заглянувший в чулан.

– В таком случае, – сказал Гурт, – пусть подождут до открытия главных ворот. У нас не положено, чтобы гости убегали тайком.

– Я думаю, ты не откажешь мне, – сказал пилигрим на ухо.

Гурт мгновенно вскочил на ноги, а пилигрим, подняв палец, прибавил:

– Гурт, будь осторожен! Открой калитку. Остальное скажу потом.

Гурт повиновался. Вамба и еврей последовали за ним, удивляясь перемене.

– Где мой мул? – закричал еврей.

– Приведи его сюда, – сказал пилигрим. – И еще одного мула для меня. Я сопровожу его, пока мы не выберемся отсюда. Потом я доставлю мула кому-нибудь из свиты Седрика в Ашби.

Остальное пилигрим сказал Гурту на ухо.

– С радостью исполню, – ответил Гурт и умчался.

– Мне интересно, чему вас учат в Святой Земле? – спросил Вамба.

– Молиться, каяться и умерщвлять плоть постом, но это должно быть сильнее, – ответил пилигрим.

– Не вижу я здесь заслуги. Неужели Гурта убедят воздержаниями и молитвами еще дать мула? – сказал Вамба. – Уж лучше бы ему говорили это черному борову!

– Ты просто саксонский дурак, – молвил пилигрим.

– Будь я норманном, на моей улице был бы праздник.

Тут показался Гурт с двумя мулами. Путешественники перешли через ров. Еврей достал из-под хитона мешочек, бормоча, что это «только смена белья». Потом взобрался в седло и стал расправлять плащ.

Пилигрим сел на мула менее поспешно и, уезжая, протянул Гурту руку, которую тот поцеловал.

Путешественники торопились. Пилигрим знал все лесные тропинки и держался окольных путей.

В те времена евреи подвергались всеобщему преследованию. По малейшему обвинению их грабили и убивали. Норманны, саксы, датчане ненавидели евреев и считали своим долгом унижать, притеснять и грабить их.

Короли и знать преследовали этот народ из-за корысти.

Принц Джон запирал еврея в замке и каждый день вырывал у него по одному зубу, пока тот не заплатил огромную сумму.

Деньги были в руках евреев, поэтому дворянство грабило их. Коммерция обязана этому народу за изобретение способа перемещать богатства из страны в страну с помощью векселя. Они сопротивлялись фанатизму и тирании. Евреи приобретали богатства, получали влияние и защиту. Таковы были условия их существования: наблюдательные, подозрительные и боязливые, но в то же время упорные и изобретательные в избегании опасностей.

Путники ехали молча, пока пилигрим не прервал молчание.

– Видишь старый дуб? Это – граница владений Фрон де Бефа. Мы давно миновали земли Мальвуазена. Теперь тебе нечего бояться, – сказал пилигрим.

– Да сокрушатся колеса их колесниц! Не покидай меня. Вспомни о храмовнике и его рабах. Они не посмотрят ни на границы, ни на усадьбы.

– С этого места наши дороги должны разойтись. Каким образом я, смиренный богомолец, смогу защитить тебя от двух вооруженных язычников?

– Ты можешь заступиться за меня. Я сумею наградить тебя не деньгами, а как-нибудь по-другому. Помоги мне, отец Авраам…

– Мне не нужно твоих наград. Я проведу тебя до места, где ты будешь в безопасности. Мы недалеко от Шеффилда. Там ты найдешь своих соплеменников.

– Да будет над тобой благословение Иакова! В Шеффилде я найду родственника, а там поищу способ безопасно проехать дальше.

– Хорошо. Через полчаса мы будем в городе.

Пилигрим считал унизительным разговаривать с евреем без необходимости. Еврей не смел навязываться человеку, совершившему паломничество в Святую Землю, отмеченному святостью.

Остановившись на холме, пилигрим указал на город Шеффилд и сказал:

– Здесь мы расстанемся.

– Но не раньше, чем выражу вам признательность. Мой родственник Зарет хорошо вам заплатит, - сказал Исаак.

– Мне не нужно награды. Если в списке твоих должников найдется бедняк-христианин, освободи его из долговой тюрьмы. Это и будет моей наградой.

– Постой! Мне хотелось бы сделать для тебя что-то большее! Богу известно, как я беден… Но позволь мне угадать то, что тебе нужно…

– Ты все равно не сможешь мне этого дать.

– Мне известно, что ты нуждаешься в коне и вооружении.

Пилигрим вздрогнул и спросил:

– Откуда ты это узнал?!

– Если я знаю, что тебе нужно, я это достану.

– А как же мое звание и одежда?

– Знаю я вас, христиан. Даже самые знатные из вас в суеверном покаянии берут посох и идут поклониться могилам умерших.

– Не кощунствуй! – остановил его странник.

– Прости. Готов поспорить, что на тебе надеты рыцарская цепь и золотые шпоры. Они блеснули, когда ты наклонился надо мной сегодня утром.

Пилигрим улыбнулся и сказал:

– А что, если бы заглянуть и в твою одежду, Исаак? Думаю, что и у тебя нашлось бы много интересного.

– Не будем об этом, – ответил еврей и достал письменные принадлежности. Положив на седло шапку, он развернул листок бумаги и начал писать. Дописав письмо, он вручил его пилигриму со словами:

– В Лестере есть богатый еврей Кирджат Джайрам. Передай ему это письмо. У него в продаже есть шесть рыцарских доспехов и десять жеребцов. По этой записке он даст тебе любые доспехи и коня. Кроме того, он снабдит тебя всем необходимым для турнира. Когда минует надобность, возврати товар или заплати за него.

– Но, Исаак, если меня выбьют из седла, то конь и вооружение станут собственностью победителя, – сказал пилигрим. – И чем я тогда буду платить?

Еврей был поражен этой мыслью, но, собравшись с духом, ответил:

– Невозможно. Я слышать об этом не хочу. Благословение отца нашего с тобою… И копье твое будет даровано такой же силой, как и жезл Моисеев.

С этими словами он повернул мула, но тут пилигрим схватил его за плащ и придержал:

– Постой, Исаак, ты не знаешь, чем рискуешь. Коня могут убить, а панцирь изрубят, потому что я никого щадить не буду. Да и твои соплеменники ничего не делают даром. Чем ты заплатишь за утрату имущества?

– Всё равно, – сказал он. – Отпусти меня. Кирджат Джайрам простит тебе этот долг ради Исаака, которого ты спас. Прощай.

– Спасибо за заботу, – ответил пилигрим.

Они расстались и направились в Шеффилд разными дорогами.

Продолжение следует: