— Кать, ну ты же всё равно на работе целыми днями пропадаешь, зачем тебе большая спальня? Мы тут подумали, это просто нерационально — одному человеку занимать восемнадцать квадратных метров, когда семье буквально негде развернуться.
Лена сказала это так обыденно, словно просила передать соль за обедом или уточняла прогноз погоды. Она стояла в дверном проёме, опираясь плечом о косяк, и грызла яблоко. Катино яблоко. Из вазы, которую Катя привезла из Италии три года назад и которую берегла как зеницу ока, а теперь она была завалена чеками, фантиками и какими-то грязными резинками для волос.
Катя замерла. Сумка с ноутбуком всё ещё оттягивала плечо, ключи впивались в ладонь. Она только переступила порог собственной квартиры, мечтая лишь об одном — тишине. Но вместо тишины её встретил запах жареного лука, въевшийся, кажется, даже в обои, бубнёж телевизора и вот это заявление.
— Что ты сказала? — переспросила Катя. Голос прозвучал хрипло, будто чужой.
— Я говорю, давай меняться, — Лена откусила кусок побольше, сочно хрустнув. — Мы с Витей переедем в твою спальню, а ты — в маленькую, гостевую. Там уютно, диван раскладывается. Тебе одной за глаза хватит. А то Витька жалуется, что у него спина болит на том диване, да и папе спать негде.
Катя моргнула. Папе? Какому ещё папе?
Полтора месяца назад всё начиналось почти невинно. Лена, младшая, любимая, вечно попадающая в переплёты сестрёнка, позвонила в слезах. Хозяин съёмной квартиры поднял аренду, платить нечем, нужно срочно искать новый вариант. «Катюш, пусти на недельку, пока мы варианты смотрим? Мы тихонько, мы незаметно, ты нас даже не увидишь!»
Кате тридцать пять. Она зарабатывала эту квартиру потом и кровью, выплачивая ипотеку с фанатичным упорством, отказывая себе в отпусках и лишней паре туфель. Она привыкла жить одна. Её дом был выверенным механизмом комфорта: идеальная чистота, кремовые шторы, запах кофе и дорогого парфюма.
«Неделька» растянулась на две. Потом на месяц. Варианты квартир, которые якобы искали Лена и её муж Витя, вечно оказывались «какими-то мутными» или «слишком дорогими». Зато холодильник пустел с пугающей скоростью, в ванной появилась армия чужих тюбиков, а счета за воду выросли втрое. Катя терпела. Ну как же, родная кровь. Мама по телефону вздыхала: «Катенька, потерпи, им сейчас трудно, ты же старшая, ты мудрая».
И Катя была мудрой. Она молча мыла посуду за великовозрастными гостями. Она покупала продукты, делая вид, что не замечает, как Витя пьёт её коллекционное вино под пельмени. Она уходила на работу пораньше, чтобы не видеть сонных, недовольных лиц на своей кухне.
Но сегодня что-то изменилось. Воздух в квартире был густым, спёртым.
Катя медленно сняла туфли, аккуратно поставила их на полку (единственное место в прихожей, свободное от наваленной горы кроссовок Вити) и прошла в гостиную.
Картина, открывшаяся ей, была достойна кисти художника-передвижника, пишущего социальную драму.
На её диване, светло-бежевом, купленном по каталогу за бешеные деньги, сидел грузный мужчина в майке-алкоголичке и спортивных штанах с вытянутыми коленями. Это был Сергей Петрович, свёкор Лены. Он держал в руках тарелку с супом, опасно балансирующую на его животе, и крошил хлеб прямо на обивку.
Но самое страшное было не это.
Катя перевела взгляд на свой «кабинет» — зону у окна, где стоял рабочий стол. Её святая святых. Место, где она проводила вечера за отчётами, где лежали важные документы.
Стол был оккупирован. Ноутбук Кати был сдвинут на самый край, опасно нависая над полом. А на её эргономичном кресле, которое настраивалось под её спину миллиметровыми движениями, висели чужие джинсы. На столешнице — круги от мокрых кружек, пепельница (пепельница, боже мой, в квартире, где никогда не курили!) и какие-то отвёртки.
— О, Катерина пришла! — гаркнул Сергей Петрович, не вставая. — А мы тут новости смотрим. Ты чего такая смурная? Проходи, садись, в ногах правды нет.
Витя, муж сестры, вышел из кухни, вытирая руки полотенцем. Катиным полотенцем для лица.
— Привет, — буркнул он. — Слушай, там интернет что-то тормозит, ты бы звякнула провайдеру. Я танки скачать не могу полдня.
Катя почувствовала, как в ушах начинает звенеть. Тонкий, противный писк. Она посмотрела на Лену, которая всё ещё грызла яблоко, привалившись к косяку.
— Лена, — тихо сказала Катя. — Кто это? И что здесь происходит?
— Ну я же говорила, — Лена закатила глаза, всем видом показывая, как её утомляет тугодумие сестры. — Это Сергей Петрович, папа Вити. Он приехал помочь нам... с вещами. И вообще, погостить. Ему в деревне скучно, а у тебя трёшка, места вагон. Мы подумали, пока мы квартиру ищем, он с нами побудет. Не чужие же люди.
— Погостить, — эхом повторила Катя.
— Да. И насчёт комнат мы серьёзно. — Лена отлипла от косяка и подошла ближе, вторгаясь в личное пространство. — Смотри, расклад такой. Мы с Витей берём твою спальню, там кровать нормальная, ортопедическая. Сергею Петровичу отдаём этот диван в гостиной, он храпит, ему лучше отдельно. А ты перебираешься в маленькую. Там и стол твой влезет, если боком поставить. Всё честно. Ты же одна, зачем тебе хоромы? А нас трое. Семья.
Она говорила это с такой уверенностью, с таким железобетонным спокойствием, что Катя на секунду даже засомневалась: может, она правда сошла с ума? Может, это норма? Может, так и надо — уступать, двигаться, сжиматься, пока от тебя не останется мокрое место?
Мамин голос в голове зашептал: «Не будь эгоисткой, Катя. Им нужнее. Ты сильная, ты справишься. Не устраивай сцен».
Катя посмотрела на Сергея Петровича, который в этот момент выудил из супа кусок мяса руками и отправил в рот. Жирная капля шлёпнулась на бежевый велюр дивана.
Мужчина потёр пятно пальцем, размазывая жир ещё сильнее, и хмыкнул, не отрываясь от экрана.
И тут мамин голос в голове Кати вдруг поперхнулся и затих.
Ярость, которая копилась полтора месяца, которая пряталась за вежливостью, за страхом показаться «плохой», за привычкой быть удобной, вдруг кристаллизовалась в ледяную иглу где-то в солнечном сплетении.
Катя выпрямилась. Плечи расправились сами собой. Усталость как рукой сняло.
Она медленно прошла к столу. Взяла пепельницу, полную окурков. Подошла к Сергею Петровичу. Тот скосил на неё глаз.
— Чё?
Катя молча перевернула пепельницу. Прямо ему в тарелку с супом.
Окурки, серый пепел и какая-то грязная жижа плюхнулись в бульон. Брызги полетели на майку гостя.
В комнате повисла тишина. Такая плотная, что её можно было резать ножом. Даже телевизор, казалось, притих.
— Ты чё, дура?! — взревел Сергей Петрович, вскакивая. Суп выплеснулся на пол.
— Эй! Ты что творишь?! — взвизгнула Лена. — Это же папа Вити!
Витя застыл с полотенцем, открыв рот.
Катя не кричала. Она не тряслась. Она чувствовала себя абсолютно, кристально спокойной. Она достала телефон из кармана.
— Значит так, — её голос не дрожал, он звучал твёрдо, как удары молотка. — Цирк окончен. Представление завершено.
Она нажала кнопку вызова. Включила громкую связь.
— Добрый вечер, — чётко произнесла Катя, глядя прямо в глаза сестре. — Я хочу заявить о незаконном проникновении в жилище. Группа лиц отказывается покидать мою собственность. Ведут себя агрессивно, портят имущество. Я собственник. Мне требуется наряд полиции.
— Кать, ты чего? — просипел Витя. Лицо у него пошло красными пятнами. — Ты чё, ментов вызываешь? На своих?
— Принято, — ответил диспетчер. — Есть угроза жизни?
— Угрозы пока нет, но они ведут себя неадекватно. Я жду.
Катя нажала «отбой» и посмотрела на часы на запястье.
— У вас пятнадцать минут. Может, двадцать, пробки сейчас небольшие.
— Ты больная! — заорала Лена, выходя из ступора. — Ты совсем рехнулась со своими деньгами! Родную сестру полиции сдаёшь?! Мама узнает — у неё сердце остановится! Ты чудовище, Катя! Мы к тебе по-человечески, а ты...
— По-человечески? — Катя перебила её, даже не повышая голоса. Она подошла к входной двери и распахнула её настежь. — По-человечески — это когда спрашивают разрешения. По-человечески — это когда не гадят в доме, который вас приютил. По-человечески — это когда не пытаются выгнать хозяйку в кладовку.
Она встала у открытой двери, скрестив руки на груди.
— Время пошло, Лена. Если наряд приедет и застанет вас тут, я напишу заявление. На тебя, на твоего мужа и на этого гражданина, который испортил мой диван. Я зафиксирую порчу имущества. Тебе нужен привод в полицию? А Вите? Ему с его условным в прошлом очень «полезно» будет, да?
Витя дёрнулся, как от удара током. Он совсем забыл, что Катя знает про ту глупую историю с дракой пять лет назад.
— Собирайся, — буркнул он Лене, хватая с вешалки куртку.
— Витя! Ты что?! Мы никуда не пойдём! Это моя сестра! Она блефует! — визжала Лена, топая ногой.
— Дура, она ментов вызвала! — рявкнул Витя. Он уже не выглядел вальяжным хозяином жизни. Теперь это был испуганный зверёк. — Батя, вставай! Собирай манатки!
Началась суматоха. Они бегали по квартире, как тараканы, которых застиг внезапно включённый свет. Лена сгребала косметику в пакет из «Пятёрочки», попутно опрокидывая флаконы. Она рыдала, кричала, проклинала.
— Я тебя знать не хочу! Ты для меня умерла! — орала она, запихивая фен в сумку. — Жри свои деньги, подавись своим комфортом!
Катя стояла неподвижно, как скала. Внутри неё не шевельнулось ничего. Ни жалости, ни вины. Ей хотелось одного — чтобы этот шум прекратился.
— Пять минут, — сообщила она холодно. — Я слышу сирену на проспекте.
Это была ложь, но она сработала безотказно.
Витя вытащил чемодан, зацепив углом обои в коридоре. Сергей Петрович тащил какие-то пакеты, дыша перегаром и ненавистью. Лена вылетела последней.
Она остановилась на пороге, лицо перекошено от злобы, тушь размазана.
— Ты пожалеешь, Катя. Ты останешься совсем одна. Никто тебе стакан воды не подаст!
— У меня кулер есть, — ответила Катя и захлопнула дверь перед её носом.
Сердце колотилось где-то в горле, руки, которые только что были тверды, как сталь, начали мелко дрожать.
Телефон в кармане взорвался вибрацией. На экране высветилось: «Мама».
Катя посмотрела на светящееся имя. Представила, что сейчас будет. Слёзы, упрёки, манипуляции. «Как ты могла», «Они же родня», «Извинись немедленно», «Пусти их обратно, ночь на дворе».
Она сбросила вызов.
Первым делом — окна. Распахнуть всё настежь. Выгнать этот запах, этот дух чужой, наглой жизни. Холодный вечерний воздух ворвался в комнаты, выстужая тепло, но принося свежесть.
Катя подошла к дивану. Пятно жира расплылось уродливой кляксой. Она посмотрела на него и усмехнулась. Плевать. Завтра вызовет химчистку.
Катя взяла большой мешок для мусора и пошла по квартире. Чужие тапки в коридоре — в мешок. Забытая зарядка Вити — в мешок. Зубные щётки, мочалки, полупустые шампуни — всё полетело в чёрное жерло пластика. Она вычищала своё пространство.
Всё это добро она выставила за дверь, на лестничную площадку. Заберут — хорошо. Нет — дворники скажут спасибо.
Катя прошла в свою спальню. Легла на кровать, раскинув руки «звёздочкой». Восемнадцать метров. Только для неё одной.
Телефон снова пиликнул. Сообщение от тёти Любы в Вотсапе: «Катенька, Лена звонила в истерике, что случилось? Ты же всегда была такой доброй девочкой...»
Страшно ли ей было остаться одной? Без «поддержки» семьи, которая вспоминает о ней только тогда, когда нужны деньги или жильё?
Она прислушалась к себе.
Внутри была тишина. Но не пугающая, а чистая. Тишина свободы.
Катя улыбнулась в темноту.
— Я не добрая девочка, — прошептала она, обращаясь к теням на потолке. — Я хозяйка.
И с наслаждением перевернулась на другой бок, укутываясь в прохладное, пахнущее лавандой одеяло. Завтра будет новый день. День, когда ей не нужно ни перед кем отчитываться, никого терпеть и прятаться в собственном доме. И этот день будет прекрасным.