Начало здесь.
Глава 5
Первые дни без Ларисы были странными. Тишина в доме из липкой и враждебной стала просто тишиной. Пустой. Юра ловил себя на том, что прислушивается к шагам на крыльце, к скрипу двери. Но шагов не было. Звонил телефон — думал, она. Оказывалось, заказчик или мать.
Анна Семёновна, узнав об отъезде Ларисы, примчалась в тот же вечер. Маленькая, сухонькая, она обняла Юру, прижала его голову к своему плечу, как в детстве.
— Сынок, сыночек мой… За что тебе такое?
— Ни за что, мама. Так вышло.
— Она вернется, дура. Одумается.
— Не вернется, — тихо сказал Юра. И он в это верил.
Василий Петрович пришёл позже, после работы. Помолчал, глядя на сына, потом хлопнул его ладонью по плечу.
— Держись. Держись, Юра. Ты теперь за двоих. Детей поднять надо. Мы поможем. Мы с мамой всегда рядом сынок.
Эти слова — «держись», «поднять» — стали новым законом, новой правдой. Не было места боли, растерянности, тоске. Была обязанность. Держаться. Поднимать.
Он стал работать еще больше. Если раньше он брался за любые заказы, то теперь искал их сам. Обзванивал знакомых, ездил в райцентр, предлагал услуги по перевозке. Дом превратился в перевалочный пункт. Он уходил затемно, возвращался поздно. Катя и Ваня все больше времени проводили у бабушки с дедом.
По вечерам, смертельно уставший, Юра забирал детей. А вскоре они окончательно перебрались к родителям. Так было удобнее и спокойнее. Бабушка учила внучку готовить простую еду — сварить суп, кашу и девочка с удовольствием училась. Они ужинали все вместе. Ванюша потихоньку взрослел, и уже начинал ковыряться в тарелке, Ксюша рассказывала про садик. Юра слушал, кивал, но мысли его были далеко. Он считал деньги в уме, планировал завтрашние поездки, думал о том, что надо бы поменять резину на «Газели».
Иногда, очень редко, звонила Лариса. Коротко.
— Как дети?
— Нормально.
— Деньги не нужны?
— Нет. Хватает.
Пауза.
— Ну, ладно. Я потом позвоню.
Она не спрашивала про него. Не интересовалась. И он, зажав трубку, чувствовал, как в горле встаёт тот самый ком, который он научился быстро проглатывать.
Прошёл месяц. Два. Три. Наступила зима. Снег, метели, колючий мороз. «Газель» капризничала на холоде. Пришлось ставить предпусковой подогреватель, ковыряться в моторе замерзшими руками. Он простудился. Кашель просел глубоко в грудь, но он не обращал внимания. Некогда было болеть.
Однажды, возвращаясь с дальнего рейса (возил сруб в соседнюю область), он почувствовал резкую, скручивающую боль в животе. Схватило так, что он едва успел свернуть на обочину. Выскочил из машины, согнулся пополам. Боль была острой, кинжальной. Он стоял, опершись о холодный бок машины, и ждал, когда отпустит. Отпустило минут через десять, оставив ноющую тяжесть под ложечкой. «Съел что-то не то», — подумал он и поехал дальше.
Но боль возвращалась. Сначала раз в неделю, потом чаще. Особенно на голодный желудок или после того, как понервничает. А нервничал он часто. То клиент задерживал оплату, то машина ломалась, то постоянные думки о Ларисе не давали покоя.
Он начал глушить боль таблетками. Сначала обычным анальгином, потом чем-то покрепче, что посоветовали в аптеке. Помогало ненадолго. Аппетит пропал. Он заставлял себя есть, потому что надо было есть, но пища стала казаться безвкусной, какой-то ватной. Он стал худеть. Сначала незаметно, потом брюки стали спадать с бёдер, а в ремне пришлось пробивать новую дырку.
Анна Семёновна била тревогу:
— Юра, тебе к врачу надо! Посмотри на себя!
— Да ладно, мама. Устал просто. Весна — авитаминоз.
— Какой весна, январь на дворе! Ты кашляешь, живот болит! Я сама с тобой поеду!
Он отмахивался. Врач. Поликлиника. Очереди. Анализы. Время. Деньги. Некогда. Нельзя.
Боль становилась постоянным фоном. Тупая, ноющая, она жила в нём, как второй пульс. Он привык к ней. Он научился прятать гримасу боли, когда был на людях. Натягивать на лицо маску усталого спокойствия.
Только ночью, когда дети спали, он позволял себе расслабиться. Ложился на диван, прижимал кулак к животу и смотрел в потолок. Боль была единственным, что напоминало ему, что он еще жив. Что он еще чувствует. Остальное — работа, заботы, разговоры с детьми — происходило как будто с кем-то другим, через толстое стекло.
Однажды ночью боль стала невыносимой. Его вырвало. Он увидел в унитазе черные, густые сгустки. Испуг пробил апатию. Он вспомнил рассказ отца про деда, который «сгорел от язвы». Утром он сказал матери:
— Ладно, мам. Поедем к врачу.
Они отвезли Катю в садик, Ваню оставили с отцом, и с Анной Семёновой поехали в райцентр. Поликлиника встретила их знакомым запахом хлорки, лекарств и человеческого терпения. Очередь к терапевту тянулась на два часа. Они сидели на жёсткой скамейке, молча. Мать держала его руку в своих, маленьких, шершавых. Он видел, как она украдкой крестится.
Терапевт, усталая женщина лет пятидесяти, выслушала, постучала, пощупала живот. Юра сдержал стон, когда её пальцы вдавились в подложечную область.
— Срочно на ФГДС. И анализы. И УЗИ. Гастроэнтеролог у нас по средам. Запишитесь.
— Это… что со мной? — спросил Юра.
Врач посмотрела на него поверх очков.
— Похоже на язву. Но нужно смотреть. Не затягивайте.
ФГДС было пыткой. Трубка, горло, рвотные спазмы, чувство, что тебя душат изнутри. Потом неделя ожидания анализов. Он пытался работать, но силы оставляли его. Боль стала сопровождаться постоянной слабостью. Даже водить «Газель» стало тяжело.
В день приема у гастроэнтеролога он поехал один. Мать хотела с ним, но он настоял: «С Ванюшкойой сиди. Я сам».
Врач, молодой мужчина с усталыми глазами, разложил перед собой снимки и бумаги.
— Иванов Юрий Васильевич… — он посмотрел на Юру. — У вас кто-нибудь близкий есть здесь? В поликлинике?
— Нет. Я один. Говорите, доктор.
Доктор вздохнул.
— У вас не просто язва. Есть новообразование. В желудке. Довольно крупное. Нужна срочная биопсия, чтобы понять характер. Но учитывая картину и вашу симптоматику… нужно готовиться ко всему.
Юра сидел, не двигаясь. Слова «новообразование», «биопсия», «характер» кружились в голове, не складываясь в смысл.
— Это… рак? — спросил он прямо.
Доктор помолчал.
— Очень вероятно. Но чтобы точно сказать — нужна биопсия. И потом — стадирование, лечение. Вам нужно в областной онкодиспансер. Я выпишу направление.
Юра кивнул. Медленно, как будто его шея была из дерева.
— Лечение… долгое?
— Да. И непростое. Химиотерапия, возможно, операция.
— Дорого?
Доктор снова посмотрел на него с нескрываемой жалостью.
— По квоте можно попробовать. Но многое… за деньги. И не факт, что…
Он не договорил. Юра все понял. Он встал.
— Спасибо, доктор.
— Вы направление заберете? В регистратуре.
— Заберу.
Он вышел из кабинета. Коридор поликлиники был полон людей. Кто-то кашлял, кто-то плакал, кто-то смеялся. Жизнь. Обычная, шумная, неостановимая жизнь. А он стоял посреди этого потока, и у него в руках был только что выписанный смертный приговор. Не громкий, не драматичный. Сухой, медицинский, состоящий из непонятных слов. Но приговор.
Он дошёл до выхода, толкнул тяжёлую дверь. На улице был промозглый февральский день. Мокрый снег с дождём. Он не чувствовал холода. Он достал пачку сигарет, руки тряслись так, что он не мог зажечь зажигалку. С третьей попытки получилось. Он затянулся, и дым, едкий и горький, ударил в легкие. И тогда, только тогда, до него стало доходить. Всю свою жизнь он боялся одного — что она уйдет. Что останется один. Она ушла. И теперь он оставался один. Но не просто один. А с этой чёрной, холодной пустотой внутри, которая пожирала его изнутри и называлась совсем не любовью.
Он сел в свою «Газель», уткнулся лбом в руль. И наконец заплакал. Беззвучно, содрогаясь всем телом. Плакал не о себе. О детях. О Кате, которая станет сиротой при живой матери. О Ванюшке, который почти не запомнит его. О родителях, которые переживут сына. Он плакал о том, что не успел, не доделал, не сказал. О том, что его крепость, которую он строил всю жизнь, рухнула, даже не успев толком построиться.
Потом слёзы кончились. Он вытер лицо рукавом, завёл машину. Нужно было ехать домой. Говорить матери. Отцу. Придумывать, как жить дальше. Хотя какое «дальше»? У него его не было. Оставалось только «сейчас». Каждый день, каждый час. Для детей. Ради них. До конца.
Он выехал на трассу, ведущую в деревню. Домой. Туда, где его ждали. Где его любили. Где его ждала работа, которую нужно было сделать. Нужно было держаться. Хотя бы еще немного.
Глава 6
Вернувшись из поликлиники, Юра не сказал родителям правды сразу. Сказал, что «язва, надо полечиться». Направление на биопсию он спрятал в бардачок «Газели». Нужно было думать.
Мысли шли по кругу, упираясь в тупики. Лечение в областном центре – это проживание, питание, деньги на лекарства, которых нет в квоте. Кто будет работать? «Газель» – их единственный источник дохода. Отец, Василий Петрович, еще крепок, но он тракторист, не водитель-дальнобой. Да и здоровье у него уже не то – поясницу прихватывало.
А дети. Катя. Ваня. Как им сказать? И нужно ли? Ну ладно сын ещё мал и ничего не понимает. Но как быть с дочерью?
Он принял решение, как принимал всегда – исходя из долга. Лечиться здесь, в райцентре. По возможности. А дальше – как Бог даст. Главное – работать, пока можешь. Сколотить хоть какую-то сумму. Для детей. Чтобы после…
Он подошёл к отцу вечером, когда мама укладывала детей спать. Василий Петрович сидел на кухне, чинил сломанную табуретку.
— Пап, — начал Юра, садясь напротив. — Дела плохи.
Отец отложил инструмент, вытер руки.
— Сказали что?
— Не язва. Опухоль. В желудке.
Тишина повисла густая, как смоль. Василий Петрович не ахнул, не запричитал. Его лицо, изрезанное морщинами, как мореный дуб, словно стало еще тверже.
— Лечить надо.
— Денег нет, пап. И время… Времени нет. В областную – это бросить все. Кто детей кормить будет? Кто за «газельку» платить?
— Я водить буду, — твердо сказал Василий Петрович. — Научился же ты когда-то. Научусь и я. Маршруты твои знаю. Клиентов знаю.
— Тебе уж шестьдесят скоро, пап! Тебе нельзя!
— Можно, — отрезал отец. — Умру не за рулем, так на огороде. Лучше уж за рулем, с пользой. Ты, Юра, о лечении думай. О себе. Мы с матерью детей подберём. Поднимем. Это наша кровь. Наша обязанность и честь. Раз этой шалаве они не нужны.
— Пап, не говори так про неё . она просто другая. Не такая как мы.
— Ладно сын, не переживай. Всё будет хорошо .Вытяну. Ты главное лечись.
Это была не бравада. Это был приговор. Отец брал крест сына на себя. И от этого осознания Юре стало одновременно легче и невыносимо тяжело. Легче – потому что дети не пропадут. Тяжелее – потому что он, взрослый мужчина, сын, становился для родителей обузой.
— Я полечусь здесь, — тихо сказал Юра. — В райцентре. Что пропишут. А работать… буду, пока могу.
Василий Петрович молча кивнул, снова взял рубанок. Но руки его дрожали. Юра это видел.
Через день он начал лечение. Обычная районная больница, старая аппаратура, уставшие, но не бессердечные врачи. Химиотерапия была не такой, как в областной, более «щадящей» и менее эффективной. Но он держался. После первых капельниц его выворачивало наизнанку. Он лежал в общей палате, слушал стоны других больных и думал о том, что завтра, если отпустит тошнота, надо съездить в соседнее село. Подвернулся заказ, нужно привезти дрова.
Мама Анна Семеновна стала его тенью. Она дежурила у больницы, носила передачи сыну (хотя он почти ничего не мог есть), стирала его одежду. Она не плакала при нём. Она говорила о пустяках: о том, что Катюшка буквы выводит, что Ваня сделал первый шаг. Её тихая, неустанная забота была как бальзам.
Катя чувствовала беду. Она не спрашивала, но её глаза, большие и серьезные, все видели. Как дед грузится в «Газель», водя ею пока неуверенно, по-ученически. Как бабушка возвращается из больницы с красными глазами. Как папа, раньше такой большой и сильный, возвращаясь после лечения, теперь все чаще лежит на диване, укрывшись стареньким пледом, и смотрит в одну точку.
Однажды, когда Юру после капельницы мутило особенно сильно, она подошла, поставила рядом табуретку, села. Взяла его руку – огромную, с проступающими костяшками – в свои маленькие ладошки.
— Пап, тебе больно?
— Немного, солнышко. Пройдёт.
— Я тебе помогу, — сказала она с непоколебимой уверенностью пятилетки. — Я уже умею чай делать. И пол подметать.
Он с трудом повернул голову, посмотрел на неё. В её глазах не было страха. Была решимость. Та самая, что светилась в глазах его отца.
— Ты моя крепкая девчонка, — прошептал он. — Ты держись. Всегда держись.
— Я буду, — кивнула она.
Лариса узнала о болезни со стороны. Позвонила как-то раз, и трубку взяла Анна Семеновна. Голос у свекрови был сухой и колкий:
— Тебе что, Лариса?
— Как дети?
— Живы. А их отец умирает. Рак. Тебе это интересно?
На том конце провода долгая пауза. Потом тихий, сдавленный голос:
— Это… правда?
— Приезжай, сама увидишь. Или не приезжай. Как знаешь.
Лариса приехала через неделю. Не одна, с каким-то мужчиной в кожанке, на иномарке. Она зашла в дом, огляделась. Все было чисто, но бедно и как-то обреченно. Пахло лекарствами и пирогами.
Юра лежал в маленькой комнатке, отведенной ему. Он был почти неузнаваем – впалые щеки, синяки под глазами, кожа серо-желтая, натянутая на скулах. Лариса остановилась на пороге, не решаясь войти.
— Юра…
Он открыл глаза, посмотрел на нее. Взгляд был мутный, далекий.
— Ларис… Ты… — он попытался приподняться, но сил не хватило.
Она сделала шаг, села на стул у кровати. Молчала. Что можно сказать?
— Почему… не сказал? — наконец выдавила она.
— Зачем? — его голос был тихим, шипящим, как ветер в печной трубе. — Чтобы пожалела?
Она сжала губы. Жалости не было. Былоа неловкость. Ужас. И еще – чувство вины, которое она тут же, внутри себя, яростно заглушила: «Я не виновата! Он сам все!»
— Лечиться надо… В область, в хорошую клинику…
— Денег нет, — просто сказал он. — Всё уходит на детей. И на… это. — Он кивнул на бутылочки с таблетками на тумбочке.
— Я… я помогу. Деньги дам.
Он медленно покачал головой.
— Не надо. Справляемся.
Опять тишина. Она искала слова, но находила только пустоту. Этот жалкий, угасающий человек был когда-то ее мужем. Тот, кого она презирала за слабость. Теперь он был по-настоящему слаб, беспомощен. И от этого становилось страшно.
— Дети… — начала она.
— Дети будут с отцом и матерью, — из кухни раздался твердый голос Василия Петровича. Он стоял в дверях, в рабочей спецовке, пахнущий бензином. — С нами. Мы их не бросим.
Лариса встретилась с ним взглядом и потупилась. Этот старик смотрел на нее не с ненавистью, а с холодным, бездонным презрением. Оно было страшнее любой злобы.
— Я… Я их мать. Я заберу сына, — пробормотала она.
— А что так? Раньше, что то он тебе не нужен был. Что изменилось то?
— Я не хочу это обсуждать с вами. Я его мать и я забираю его. А Катя пускай остается у вас. Всё равно она на вашу породу похожа.
Василий Петрович молча опустил глаза. К вискам хлынула кровь. Щеки и уши полыхнули огнём . Юра слышал всё это попытался было возразить, но силы покинули его. Он не смог произнести ни слова. Просто тихо застонал.
Лариса вышла. Увидела Анну Семеновну, качающую на руках сына. Ваня, увидев ее, потянулся к ней, залепетал что-то. Сердце у нее сжалось. Она взяла его, прижала. Он пах молоком и чем-то сладким.
— Ванечку я забираю, — твердо и уверенно сказала она свекрови, глядя в глаза. А для Катюши я буду присылать деньги.
— Как знаешь, — без интонации, обречённо сказала Анна Семеновна.
Лариса уехала. Больше она не приезжала. Деньги присылала раз в два-три месяца. Суммы были разные, чаще – маленькие. Как будто откупалась.
А Юра гас. Быстрыми, уверенными шагами. Он уже не вставал. Боль стала его единственной реальностью. Он терпел её молча, сжимая зубы, чтобы не стонать и не пугать дочь. Иногда, в моменты просветления, он просил отца принести ему альбом с фотографиями. Листал пожелтевшие снимки: он маленький с братом и сестрой, молодой родитель с Катюшей на руках, свадьба… На свадьбе он смотрел на Ларису так, как будто она была чудом. Она же улыбалась в объектив напряженно, отстраненно.
Он понимал сейчас то, чего не понимал тогда. Они говорили на разных языках. Он – на языке земли, долга, прочной, как камень, любви. Она – на языке ветра, тоски по чему-то недостижимому. И эти языки были не просто разными. Они были враждебными друг другу.
За день до смерти ему стало неожиданно легче. Боль отступила. Он попросил мать поднять его, подоткнуть подушки. Позвал дочку.
— Солнышко, иди ко мне.
Девочка подошла, села на край кровати. Он с трудом поднял руку, погладил ее по волосам.
— Ты помнишь, что я тебе говорил? Держаться.
— Помню, пап.
— Вот и держись. Всегда. Не за меня. За себя. За деда с бабой. За братишку. Ты у нас сильная. Сильнее многих. — Он сделал паузу, собираясь с силами. — А я всегда буду с тобой рядом. Даже тогда, когда ты не будешь меня видеть... И не сердись на мать. Она… несчастная. Такой уродилась. Жалеть ее надо. Но… не жди от нее ничего. Живи своей жизнью. Хорошей жизнью. Честной.
Катя кивала, большие глаза её были сухими и страшно взрослыми.
— Я буду, пап. Обещаю.
Он улыбнулся. Слабой, едва заметной улыбкой. Потом попросил позвать отца.
Василий Петрович вошёл, присел рядом.
— Пап… «Газель»… масло менять надо каждые восемь тысяч. И ремень ГРМ… смотри, не порвись. Документы в синей папке, под сиденьем.
— Ладно, сынок. Не трясись. Все сделаю.
— И детей… — голос Юры стал совсем тихим, шёпотом. — Не дай им пропасть.
— Да не дам я. Клянусь. Успокойся.
Юра закрыл глаза, словно этой клятвы ему было достаточно. Он доверял отцу. Как скале.
Ночь прошла спокойно. Под утро он стал задыхаться. Анна Семеновна, дремавшая в кресле, вскочила, засуетилась, хотела бежать за врачом, но он слабо потянул ее за рукав.
— Мам… не надо. Всё. Хватит.
Она замерла, смотря на него, и в её глазах отразился весь ужас матери, теряющей дитя. Она села, взяла его голову на колени, стала гладить по волосам, как в детстве, когда он болел.
— Сынок мой, солнышко мое… Куда же ты?
Он ничего не ответил. Он смотрел куда-то поверх неё, в угол комнаты наполняющейся светом нового дня. Но для него всё заканчивалось. Это утро было для него последним. Лицо его постепенно расслаблялось, разглаживалось. Страдание уходило. Осталось только пустое, спокойное отражение того мальчика, которым он когда-то был. Он тихо, едва слышно вздохнул. И больше не выдохнул.
Анна Семёновна не закричала чтобы не испугать спящую внучку. Она издала короткий, сдавленный звук, как подстреленная птица, и на ватных ногах выбежала на улицу. Нечеловеческий крик вырвался из неё на ружу так, что его услышали соседи.
Василий Петрович, услышав этот крик сквозь чуткий сон, соскочил с кровати. Он понял все без слов. Выбежав на улицу он обнял жену успокаивая её. Она рыдала уткнувшись в его плечо . Через время они вместе вернулись к сыну. Василий Петрович прижимал Анну Семёновну, к себе. Она тихо рыдая, целовала бездыханное тело Юры. А он стоял, смотря на лицо сына, и его собственные слёзы, тяжёлые и редкие, катились по жёстким щекам и падали на пол. В доме воцарилась тишина. Тяжёлая, окончательная. Прервать её мог только детский плач. Из соседней комнаты послышались всхлипывания Кати. Она почувствовала, что у неё больше нет её любимого и самого лучшего папы на свете.