Глава 1
Бар «У дороги» был единственным местом в деревне, где можно было забыть о сенокосе, о дойках и о вечном запахе навоза. Он тонул в сизом табачном мареве и гуле приглушенных голосов. И в этом гуле, как нож по стеклу, резал женский хриплый смех.
— Юра, отстань! Видишь, у меня компания!
Лариса откинулась на спинку потрепанного кожзаменителем диванчика, обнимая стакан с мутной жидкостью. Рядом с ней сидела такая же пьяная подружка и пыталась сделать умный вид. Юра стоял перед столиком, бледный, в промокшей на дожде рубашке. Он только что вернулся с дальнего рейса на своей «Газели», еле отмыл руки от мазута, потому, что сломался в дороге.
— Ларис, домой уже. Катюша не спит, тебя ждет. И Ванечку надо покормить. Ему ведь даже года нет. Ну совесть то поимей.
Голос у него был тихий, усталый, но без упрека. Только просьба.
— Покормишь ты его, горе папаша! Он смесь ест если ты забыл. Моё присутствие для этого не обязательно. — фыркнула Лариса и осушила стакан. — Стоишь тут, как привидение. Мешаешь людям отдыхать.
Юра сделал шаг вперед, осторожно коснулся ее плеча.
— Пойдем, ладно? Дождь кончился. Воздух хороший. Я тебя доведу.
Она резко дернула плечом, скинув его руку.
— Не трогай меня! Надоел! Довёл, как говорится. Целый день одна с этими... Вечно орущими... А он — «домой, домой»! Я тоже человек, я хочу жить!
В баре притихли. Десяток пар глаз исподтишка наблюдали за спектаклем. Все знали Юру Иванова — тихого, работящего, который на своей «газельке» колесил день и ночь, добывая пропитание для семьи, и его жену Лариску — красивую, яркую, скучающую в этой глуши.
Юра опустил глаза, сглотнул ком в горле.
— Я тебя люблю, Ларис. Ты знаешь. Все для тебя. Работаю, детей ращу… Давай просто пойдем домой.
«Любовь». Это слово, произнесенное вслух в этом прокуренном помещении, прозвучало как приговор. Лариса медленно поднялась, пошатнувшись. Ее красивое лицо исказила гримаса отвращения.
— Любишь? — она повысила голос на весь бар. — А я тебя, Юра Васильевич, НЕ ЛЮБЛЮ! Слышали все? Не люблю и никогда не любила! Живу с тобой, как в тюрьме! Деревня, грязь, дети… Ты думаешь, я для этого рождена?
Каждое слово било, как плеть. Юра стоял, не в силах пошевелиться. Казалось, воздух вокруг него сгустился и стал давить на виски.
— Лариса, перестань… — прошептал он.
— Не буду переставать! — крикнула она, тыча пальцем в его грудь. — Ты — ноль! Твоя любовь — это удушье! Я задыхаюсь! Хочешь знать, с кем я была, пока ты возил свои мешки с картошкой? Хочешь?
Юра закрыл глаза. Он не хотел знать. Он знал и без слов. Шепотки по деревне, случайные взгляды, ее поздние возвращения… Но он гнал эти мысли, тушил их своей слепой, безнадежной любовью. Верил, что если любить сильнее, отдавать больше, то однажды она оглянется и увидит его. Увидит их дом, их детей, их жизнь.
— Пойдем, — повторил он уже бесцветным голосом. — Ради Катюши. Она плачет.
— Пусть плачет! Научится! Как я научилась! — Лариса схватила свою потрепанную сумочку и, грузно ступая на высоких каблуках, пошла к выходу, не глядя на мужа. Проходя мимо, она бросила через плечо: — Не жди. Ночевать у подруги буду. Её пьяная подруга едко улыбнулась, и взявшись под руки они «вывалились» из бара.
Дверь захлопнулась. В баре воцарилась тягостная тишина. Юра стоял посреди этого молчаливого осуждения и сочувствия, которое было почти хуже насмешек. Он медленно повернулся и вышел на улицу, в прохладную, пахнущую мокрой землей и сиренью ночь.
Дождь и правда кончился. Лужи отражали редкие звезды. Он сел в свою «Газель», уткнулся лбом в холодный руль. В груди что-то оборвалось и упало в бездонную пустоту. Не было даже боли. Было опустошение. Тишина. И тиканье дешёвых часов на запястье, отсчитывающих секунды его жизни, которые он тратил на женщину, презиравшую его.
Тишина, наступившая после скандала, была густой и липкой, как кисель. Она заполнила каждый уголок старого дома, давила на виски, заставляла чаще глотать слюну. Юра стоял у раковины, медленно, с каким-то исступлённый тщанием отмывая с рук чёрные, въевшиеся полосы мазута. Горячая вода обжигала кожу, но он терпел, водил куском грубого, серого хозяйственного мыла под ногтями, наблюдая, как грязная пена стекает в слив. В ушах все еще стоял тот смех. Хриплый, надрывный, прорезавший шум бара как ржавая ножовка. И слова. Каждое — отточенное, целящееся точно в незащищенное место.
Он вытер руки, повесил потрепанное полотенце на гвоздь. На цыпочках зашёл в спальню. Ванюша — малыш девяти месяцев от роду, спал, уткнувшись носом в мягкую игрушку, которую подложила ему бабушка. И вздрагивал во сне. Юра поправил на нем одеяло. В соседней комнате, за тонкой фанерной перегородкой, послышался сдержанный всхлип дочери.
Он приоткрыл дверь. Девочка сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в темное окно, по которому стекали дождевые струи. На её лице, в отблеске уличного фонаря, блестели слезы.
— Котёнок, ты не спишь?
Она вздрогнула, быстро вытерла лицо пижамным рукавом.
— Я не плачу. Это просто… дождь в окно попал.
Он сел на край кровати, пахнущий мылом, дорогой и усталый.
— Знаю. Дождь вредный.
Она прижалась к его плечу, еще массивному, но уже будто лишённому прежней твёрдости.
— Пап, а мама… она правда не любит нас?
Сердце сжалось в комок. Он обнял дочь, прижал к себе.
— Любит, солнышко. Просто… ей тяжело. Она устала. Все будет хорошо. Обещаю.
Он лгал. Впервые в жизни лгал ей сознательно. И от этой лжи во рту стал горько-пресный привкус. Он целовал ее в макушку, гладил по тонкой косе, а сам думал о том, как это «хорошо» может выглядеть. И не находил ответа.
Глава 2
День начинался в темноте. За окном еще густо синела предрассветная мгла, когда будильник выдернул Юру из короткого, тревожного сна. Он отключил его мгновенно, чтобы не разбудить детей. В кухне, на цыпочках, растопил печку, и поставил чайник. Пока вода закипала, вышел во двор.
Утренний воздух был чистым, колючим, пахнущим влажной землей и дымком из соседской трубы. Его «Газель», покосившаяся на пружинах, но верная, стояла под навесом. Он открыл капот, фонариком проверил уровень масла, потрогал ремни. Машина была продолжением его самого. Каждая вмятина, каждый скрип ему были знакомы. Он кормил её, лечил, и она отвечала безотказной работой.
Через полчаса в доме пахло заварным чаем и гречневой кашей. Юра разбудил Катю.
— Подъём, хозяйка. В садик пора.
Девочка поморщилась, но встала сразу, без капризов. Сама заправила кровать, умылась. Пока она одевалась, Юра подошёл к сыну. Тот просыпался с плачем, и Юра взяв его на руки, качал, напевая под нос что-то бессвязное, пока мальчик не утих, уткнувшись мокрым носом в отцовскую шею.
— Вот и наш богатырь проснулся. Сейчас папа накормит.
Завтрак проходил в тишине, нарушаемой только стуком ложек. Катя ела сосредоточенно, Ваня причмокивая смесь из бутылочки, мирно лежал на руках у отца.
— Пап, а ты сегодня далеко поедешь? — спросила Катя.
— В Рябиновку. Мешки с картошкой к станции отвозить. А потом в райцентр, детали для дяди Мишиной машины заберу. Вернусь к ужину.
— Можно мне с тобой? В Рябиновку?
— В садик же надо.
— Я не хочу в садик, хочу с тобой!
Он посмотрел на её умоляющие глаза и сдался.
— Ладно. Только туда и обратно. Но завтра обязательно в садик. Договорились?
— Договорились, — обрадовалась девочка.
Он мыл посуду, а Катя, стоя на табуретке, вытирала. Работали молча, в такт. Потом он положил сына в кровать, и дал игрушки.
— Полежи-ка тут, командир. Сестрёнка за тобой присмотрит, а я маму разбужу.
Он постучал в спальню, зашёл. Лариса спала, повернувшись к стене, укрывшись с головой одеялом. Пришла домой она когда на улице светало. На тумбочке — пустой стакан, бутылка из-под дешёвого вина.
— Ларис, вставай. Ванюшку одного оставлять нельзя, я с Катюхой уеду.
Из-под одеяла раздалось нечленораздельное мычание.
— Ларис…
— Отстань! Слышишь? Отстань! — резко дёрнувшись, она приподнялась. Её лицо было опухшим, глаза заплывшими. — Ночью не даешь спать, утром будишь! Иди уже, занимайся своим вонючим грузовиком!
Она повалилась на подушку и снова натянула одеяло.
Юра постоял, сжав кулаки. Сказать? Наорать? Устроить сцену? Но за стеной дети. Он разжал пальцы, тяжело вздохнул и вышел.
— Мама плохо себя чувствует, — сказал он Кате, которой было всё слышно. — Пусть поспит. Ты справишься с братиком? Если что, бабушка придёт , поможет тебе.
— Справлюсь, — грустно кивнула девочка, и в её глазах промелькнула недетская серьёзность.
Перед отъездом он заглянул в спальню еще раз. Лариса уже не спала, лежала, уставясь в потолок.
— Деньги на столе оставил. На еду, — тихо сказал он. — И… купи себе что-нибудь. Платок новый. Я видел в райцентре, шёлковый, с цветами.
Она даже не повернула головы.
— Раз ты проснулась, может я Катюшку заберу. Она просится сильно.
— Да делайте вы что хотите, только отстань от меня
Дверь тихо закрылась.
Дорога в Рябиновку была разбитой, петляла меж полей и перелесков. «Газель» подпрыгивала на ухабах, гудела изношенной подвеской. Катя сидела рядом, смотрела в окно. Юра включил радио и из динамиков тихо запел Высоцкий. Пел про друга, который «не пришёл на помощь в нужный час».
— Пап, а кто это поёт?
— Такой певец был. Высоцкий. Он про всё правду пел.
— Правду — это как?
— Как есть. Про труд, про любовь, про то, как человеку тяжело бывает, но он держится.
Он помолчал, затем добавил, больше для себя:
— Главное — держаться, Катерина. Как бы ни было трудно.
В Рябиновке его ждали. Возле магазина уже толпились мужики, курили.
— Юра, здорово! А мы уж думали, застрял!
— Не, я как штык.
Началась погрузка. Мешки с картошкой, тяжёлые, в земле. Юра брал их на плечо легко, по-хозяйски укладывал в кузов. Катя помогала, таская мелкие сетки с луком. Мужики подшучивали:
— Иванов, дочку в артель берёшь? Крепкая помощница растет!
— Лучше любого пацана! — гордо улыбался Юра.
Он чувствовал себя здесь на своем месте. Нужным, сильным. Здесь не было той томительной неловкости, что висела в его доме. Здесь был простой труд и простая, мужская благодарность.
Когда груз был принят, он зашёл в магазин купить Кате шоколадку. У кассы стояла пожилая женщина, тётя Маша, знавшая его с детства.
— Юрочка, привет. Как дела-то? Лариса как?
— Ничего, тётя Маша. Живём.
Женщина покачала головой, понизила голос.
— Сынок, ты не серчай, я как родная… Деревня-то вся говорит. Видят же всё, как она… Ну... Позорище. Ты бы приструнил.
У Юры похолодело внутри. Но он только пожал плечами.
— Сплетни, тётя Маша. Лариса свой характер имеет. Но семья у нас.
— Характер… — фыркнула тётя Маша. — Характер у неё гулящий. Жалко тебя, золотого человека. Не стоит она тебя.
Он взял шоколадку, расплатился, вышел. Шоколадку отдал дочке.
— На, солнышко.
— Спасибо, пап.
Он завёл мотор, и грохот двигателя заглушил назойливый шёпот в ушах. «Не стоит она тебя». А что значит — «стоит»? Он её любил. Разве любовь — это бухгалтерия?
Обратно ехали молча. Катя, отломив ему полплитки шоколада, спросила:
— Пап, а мама нас любит?
Опять этот вопрос.
— Конечно, любит. Просто… она другая. Ей скучно в деревне. Она городская.
— А почему она тогда с нами живёт?
— Потому что мы — семья, — ответил он, и это прозвучало как заклинание, как молитва, в которую нужно верить, чтобы не сойти с ума.
Юра завёз дочку домой, а сам поехал дальше в райцентр. Дорога была длиннее, мысли — тяжелее. Он вспоминал Ларису такой, какой встретил её первый раз. На сельской танцплощадке, семь лет назад. Она приехала из города погостить к родственникам . Яркая, смеющаяся, в блестящей кофточке, с модной стрижкой. Она казалась существом из другого мира. Он, деревенский парень, только отслуживший в армии, робко пригласил её на танец. И она, улыбнувшись, согласилась. Потом были редкие встречи, её насмешки над деревней, его немые восхищенные взгляды. Потом она забеременела. Он, не раздумывая, предложил жениться. Он был на седьмом небе. Она — скучающая и покорная судьбе.
Что пошло не так? Может, всё пошло не так с самого начала? Он давал ей всё, что мог. Построил дом (в долг, который еще не отдал), носил на руках, когда она была беременна, бегал по первому зову. А она угасала, как цветок без солнца. Её смех становился всё реже, взгляд — пустым. А потом появился этот хриплый, пьяный смех в баре. И другие взгляды, уже не пустые.
В райцентре, пока ждал детали в автомагазине, он зашёл в универмаг. Нашёл тот отдел. Платки висели, переливаясь шёлком. Он выбрал самый яркий, с алыми маками. Дорогой, безумно дорогой для него. Но он купил, не раздумывая. Может, этот платок станет мостиком? Может, она увидит, как он старается?
По дороге домой начался дождь. Редкий, но тяжёлый. Он ехал медленно, думая о том, что дома ждёт. Может, она остыла? Может, купила чего к ужину? Сказала детям что-то ласковое?
Но когда он, промокший, зашёл в дом, его встретила тишина. В кухне сидела Катя, кормила с бутылочки Ваню. На столе — непочатая пачка макарон, кусок сала.
— Где мама?
— Ушла, — не глядя на него, сказала девочка. — Сказала, к тёте Лене. Вечером вернётся.
Он посмотрел на часы. Шесть. Ближайшая «тётя Лена» жила в тридцати километрах. В такую погоду…
— Она… как уходила?
Девочка молчала, упрямо уставившись на причмокивающего бутылочку брата.
— Катюша!
— Она накрашенная была! И платье то самое, красивое! И духи! — выпалила Катя и заплакала. — Она нас не любит! Не любит!
Он подошёл, взял дочь на руки, прижал. Она рыдала, вжимаясь в его мокрую куртку.
— Любит, родная. Просто… она заблудилась. Мы её найдём. Найдём обязательно.
Он уложил детей спать. Ванюшка заснул сразу, наевшись от пуза. Катя долго ворочалась.
— Пап, ты не уйдешь?
— Никуда я не денусь. Я всегда с тобой.
Когда её дыхание стало ровным, он вышел на крыльцо. Дождь кончился. Небо прояснилось, черное, усыпанное холодными звездами. Он достал сигарету, закурил. Редко, но курил в самые трудные минуты.
Из кармана куртки он вытащил сверток с платком. Шёлк скользил в пальцах. Он развернул его, и алые маки вспыхнули в свете лампочки над дверью. Красиво. Ярко. Совсем не по-деревенски. Он представлял, как повязывает его Лариса на плечи, улыбается… Но картинка не складывалась. Вместо этого в голове всплывало другое лицо — опухшее, злое, с насмешливо прищуренными глазами. «Ты — ноль!»
Он долго смотрел на платок, затем медленно, тщательно свернул его обратно в упаковку. Не сейчас. Не сегодня. Он убрал свёрток в дальний угол тумбочки в прихожей, где хранились гвозди, изолента и прочая мелочь. Пусть полежит. Может, настанет день, когда он сможет его подарить. Или не настанет.
В доме пахло детским мылом, кашей и тишиной. Той самой, липкой и густой. Он прошёл в спальню, разделся, лёг. В своей кроватке посапывал сын. В его постели было пусто. Холодно. Он закрыл глаза, стараясь не думать, где она сейчас и с кем. Старался верить, что она «у тёти Лены». Но сердце, это глупое, непослушное сердце, знало правду. И оно ныло тупой, непрекращающейся болью.