Глава 7.
Дождь стучал по крыше старого дома тем же упрямым, монотонным ритмом, что и тринадцать лет назад. Но дом изменился. Он будто ссутулился под тяжестью лет. Зато в палисаднике цвела сирень — та самая, что посадил Юра когда был ещё жив и здоров. Анна Семеновна каждый год ухаживала за кустом, будто это был живой памятник сыну.
Катя стояла у окна в своей комнате — бывшей Юриной, потом общей детской, а теперь снова её личной. Надевала форменную рубашку. Движения были чёткими, отработанными. Она смотрела на своё отражение в тёмном стекле: прямой стан, собранные в тугой узел каштановые волосы, твёрдый подбородок. В свои девятнадцать лет она выглядела старше. Глаза, серые и слишком серьёзные, унаследовала от отца. В них редко появлялась беззаботная искорка.
— Катюш, завтрак готов! — донёсся из кухни голос бабушки, чуть дрожащий, но по-прежнему тёплый.
— Иду, бабуль!
На кухне пахло свежим хлебом и вареньем. Василий Петрович сидел за столом, изучая через очки квитанции. Ему было семьдесят, но он был ещё достаточно силён и продолжал работать на машине сына, которая всё это время исправно служила их семье.
— Опять за коммуналку? — спросила Катя, садясь.
— Да уж… Цены будто соревнуются, кто выше взлетит, — пробурчал дед. — Но ничего, справимся. Ты не трясись.
Она знала, что «справимся» стоило им обоим огромных усилий. Пенсии маленькие, и по этому деду приходилось практически каждый день работать, чтобы оплачивать её учёбу. По мимо этого они с бабушкой держали полный двор курей, уток, гусей, и даже индюков.
Катя конечно же помогала им по хозяйству в любую свободную минуту.
— Бабуль, дедуль, скоро практика заканчивается. После защиты диплома меня берут работать в следственный комитет. Как я и мечтала. Начну работать, уже полегче будет нам. А уже работая, буду «вышку» получать... Бесплатно... За счёт ведомства. Вам уже не придётся много работать, — рассказывала свои грандиозные планы Катя, намазывая масло на хлеб.
Анна Семеновна взглянула на неё с гордостью и тревогой.
— Следственный комитет… Опасная работа, Катюш. Уж больно ты на отца похожа — весь мир на свои плечи взвалить готова.
— Не опаснее, чем на «Газели» по всем весям колесить, — мягко возразила Катя. — Папа бы понял.
Имя отца произносили в доме нечасто, но оно всегда висело в воздухе, как неугасимая лампада. Катя помнила его руки, пахнущие мазутом и мылом. Помнила его голос, читающий ей сказки. Помнила последние слова: «Держись». Это стало её девизом. Её щитом.
Василий Петрович отложил квитанции.
— Распределение известно?
— Пока нет. Но думаю в городе буду работать. Хотя… могут и в область отправить.
— Куда пошлют — там и служи, — сказал дед просто. — Главное — честно. По совести. Катя кивнула. Она знала цену чести. Её выковали из боли потери, из тихого героизма стариков, поднявших её, из горького осадка материнского равнодушия.
После завтрака она поцеловала бабушку в морщинистую щеку, потрепала деда по плечу — он терпеть не мог «телячьих нежностей», но уголки его губ дрогнули — и вышла.
Старая «Газель» по прежнему стояла под навесом. Иногда Катя подходила к ней, клала ладонь на холодный капот. Ей казалось, она чувствует отзвук отцовского тепла. Машина была последним материальным свидетельством его жизни, его труда.
Автобус до города ходил два раза в день. Катя села у окна, положила на колени портфель с документами. За окном проплывали знакомые пейзажи: поля, перелески, покосившиеся избы в перемешку с новыми коттеджами. Деревня жила своей не спешной жизнью.
Она вспомнила мать. Лариса звонила раз в несколько месяцев. Короткие, неловкие разговоры: «Как дела?», «Всё нормально». Денег присылала всё реже, а потом и вовсе перестала. Даже пособие по утере кормильца перестала отдавать дочери.. Десять лет назад она родила второго сына, Андрея. Катя видела его однажды, на редком визите матери — пухлый малыш в дорогой коляске. Лариса выглядела ухоженной, но усталой. Глаза были те же — красивые, пустые. Ваня, тогда держался в стороне от них, и тайком просился, чтобы бабушка с дедом забрали его жить к себе. Он был тихим, замкнутым мальчиком, не похожим ни на отца, ни на мать. И по всему было видно, что в новой семье матери ему не комфортно. Но старики были уже в преклонном возрасте, и взвалить на себя воспитание ещё одного подростка они не решались. К тому же Василий Петрович однажды, после их отъезда, высказал вслух то, о чём все давно думали: «Не Юрин он. Не похож совсем. И характер... Нагуляла шельма блудливая»
Катя отгоняла эти мысли. Неважно. Ваня — её брат. Полкровины, чужой крови — какая разница? Он часть той боли, что разъедала их семью, но и часть её самой.
В городе она сошла на остановке у старого кирпичного здания следственного управления. За годы практики она полюбила эту строгую, почти монастырскую атмосферу: скрип паркета, запах бумаги и кофе, сдержанные голоса. Здесь всё было подчинено порядку, логике, закону. В этом мире не было места слепой любви, предательству, той липкой тоске, что заполняла деревню. Здесь были факты. И её задача — докопаться до них.
— Иванова, зайдите! — позвал её руководитель практики, подполковник Игорь Сергеевич Морозов, суховатый мужчина с проницательным взглядом.
В кабинете он протянул ей папку.
— Вот вам ещё одно задание. Оно вам необходимо для укрепление психики. Выезд на место ДТП под Белкой. Фура с лесом не вписалась в поворот, столкнулась с легковушкой. Погибшие. Нужно помочь группе — опросить возможных свидетелей, составить предварительную схему. Бригада уже выехала. Вас подвезёт инспектор ДПС.
Катя кивнула, внутренне собравшись. Она знала, что обычные следователи не занимаются ДТП. Но частью учебного плана была работа с трупом. А посылать её на труп который имел криминальное происхождение, Морозов не решался. К такому психику нужно готовить постепенно.
Дорогу до места аварии она проехала молча, слушая переговоры по рации. Инспектор, молодой парень, нервно курил.
— Жуткая картина, — пробормотал он. — Иномарка в лепёшку. А в ней… семья была. Двое детей выжили, чудом.
У Кати сжалось сердце. Дети… Ей стало жутковато. Но она не подала вида , продолжая внутренне настраивать себя на эту работу.
Место ДТП было оцеплено. Мигалки, чёрный дым от сгоревших покрышек, едкий запах бензина и горячего металла. Сотрудники в синих куртках ходили вокруг искореженной машины. Вторая, гружёная лесом фура, съехала в кювет.
Катя сделала глубокий вдох, надела перчатки и подошла к старшему группы.
— Иванова, практикант. К вашим услугам.
— Девушка, зачем вы здесь?
— Меня послали к вам, — растерялась Катя. — Я практику прохожу.
— Какую ещё практику, — ввозмутился было офицер, но к нему подошёл инспектор с которым она приехала, и что то шепнул ему на ухо.
— Понятно, смягчился он. — Помогите с паспортами. Вещи разбросаны по обочине. Нужно описать, установить личности.
Она взяла планшет и пошла вдоль дороги, фиксируя: дамская сумка, разорванная, из неё выпали косметичка, ключи, бумажник. Она осторожно, пинцетом, подняла бумажник. Раскрыла. Водительские права. Фотография…
Мир сузился до размеров пластиковой карточки. На неё смотрело знакомое, красивое, вечно недовольное лицо. Лариса Сергеевна Осташкова. Дата рождения. Адрес прописки — городской.
Катя не почувствовала ничего. Только странную пустоту, будто все звуки вокруг заглохли. Потом она медленно подняла глаза на смятый остов машины. Там. Там была её мать. Та, что ушла. Та, что не любила. Та, что оставила их. Её мать, носящая чужую фамилию.
— Иванова, что с вами? — откуда-то донёсся голос старшего группы.
Она не ответила. Механически опустила бумажник в пакет, пометила. Потом увидела детскую куртку, синюю, в полоску. И ещё одну, поменьше, зелёную. И сердце её, заледеневшее на мгновение, вдруг упало в пропасть.
Дети. Ваня. И Андрей.
Она бросилась к медикам, стоявшим у машины скорой.
— Дети… выжившие дети… где они?
— В реанимобиле, — указал фельдшер. — Шок, ушибы, переломы. Но живы.
Катя подбежала к белому фургону. Через открытую дверь увидела двух мальчиков на носилках. Старший, подросток, с перебинтованной головой, смотрел в потолок пустыми глазами. Ваня. Её брат. Младший, лет десяти, плакал тихо, всхлипывая. Незнакомый мальчик с материнскими глазами.
В этот момент Ваня повернул голову. Их взгляды встретились. В его глазах промелькнуло что-то — узнавание? Ужас? Мольба? Он открыл рот, но не издал ни звука.
Катя отступила. Ноги стали ватными. Она обернулась, и её взгляд упал на второй труп, который только что вынесли из машины и положили рядом с первым. Мужчина. Крепкий, сорока с небольшим. Новый муж Ларисы. Отчим Вани и отец Андрея. Его лицо было искажено гримасой последнего мгновения. Катя, не чувствуя ног подошла к лежащим на земле трупам. Она присела на корточки рядом с матерью. Её лицо было искажено смертью, но оно было таким красивым, и таким родным.
И тогда всё нахлынуло. Горечь. Ярость. Несправедливость. Мать, бросившая их, нашла свою смерть здесь, на дороге. И унесла с собой последние призрачные надежды на какое-то исправление, на объяснение. Ничего не осталось. Только два осиротевших мальчика. Один — брат, которого она нянчила в детстве. Другой — совсем чужой, но тоже брат. Его родила та же женщина, что и её.
Катя почувствовала как ком подкатывается к горлу. Но проглотила его, сдерживая предательские слёзы .
Она почувствовала на себе взгляд инспектора. Профессионализм боролся с личной катастрофой. Она сжала кулаки, ногти впились в ладони. Боль вернула ясность.
— Товарищ капитан, — её голос прозвучал странно ровно. — У меня… личная связь с погибшими. Это моя мать. И мои братья— эти... Пострадавшие детей. Я должна отказаться от участия в осмотре.
Офицер присвистнул.
— Чёрт… Понимаю. Садитесь в машину. Я вас в управление отвезу, оформят отвод.
Она не помнила, как доехала. В голове стучало одно: «Что делать? Как сказать деду и бабушке?»
Глава 8.
Дом встретил её тяжёлой, зловещей тишиной. Катя позвонила бабушке, когда на телефоне оставался один процент зарядки, сказав, что срочно едет домой. После чего телефон отключился. Этого хватило, чтобы старики целый час не находили себе места.
Анна Семеновна сидела за кухонным столом, пальцы перебирали край фартука. Василий Петрович стоял у окна, спиной к комнате, но по напряжённой спине было видно — ждёт удара.
— Бабушка. Дед. Это… про маму.
— Фу-ух, — выдохнула Анна Семёновна . — Мы уж думали у тебя, что то случилось. Ещё и трубку не берёшь. Ты так не пугай нас.
— Простите, у меня телефон сел.
Она выложила всё, как было: ДТП, смерть, выжившие мальчики. Говорила без эмоций, как доклад составляла. Так было легче.
Когда она закончила, тишина повисла густая, как кисель. Анна Семеновна закрыла лицо руками, но не заплакала. Казалось, слёзы высохли у неё много лет назад. Василий Петрович медленно повернулся. Лицо его было пепельно-серым.
— Дети… где дети? — спросил он хрипло.
— В больнице. У Вани перелом ключицы и рёбер, сотрясение. Андрей — шок, ушибы, перелом руки. Врачи говорят, жизням не угрожает.
— А кто они теперь? Кто им теперь? — вырвалось у Анны Семеновны. — У Ларисы родители давно померли. Про того… про мужа её ничего не знаем. Может, у него родня есть?
— Следователь сказал, что они уже установили: у него родители умерли, брат в другом городе, связи не поддерживали. Детей… если не найдётся близких, отправят в приёмные семьи или соцучреждение.
Василий Петрович ударил кулаком по столу. Стакан подпрыгнул.
— Никуда не пошлём! Они что, совсем? Дети сына нашего, Ванька то наш… Родной.
В одночасье он отбросил свои сомнения в том, что Ваня от Юры. Да и не имело это сейчас никакого значения.
— И второй… он тоже теперь ничей. Куда их? В детдом? — Спросила чуть слышно Анна Семёновна .
— Дедуля, бабуля вам по семьдесят. Вам самим скоро помощь нужна будет, — мягко сказала Катя. — И… Ваня-то, может, и не папин. Ты сам говорил.
— Говорил! — смутился старик. — А сейчас что? Кровь проверять будем? Он ребёнок! Он с нами фамилию носит! Иванов! И отчество у него Юрьевич. И он сейчас один, в больнице, с чужими тётками! И кроме нас у него никого нет. А тот, маленький… Ему сколько? Десять? Куда он пойдёт?
Анна Семёновна подняла голову. В её глазах горел тот же огонь, что и у мужа.
— Заберём. Обоих. Бог дал, Бог взял мать… но детей не оставим. Юра бы не оставил.
Катя смотрела на них — этих двух стариков, которых жизнь била нещадно, но не сломала. Они снова готовы были взвалить на себя непосильную ношу. Из чувства долга. Из любви к памяти сына. Из простой человеческой жалости.
— Я помогу, — сказала Катя твёрдо. — Я скоро на службу выйду, буду зарплату получать. Вместе справимся.
— Тебе свою жизнь строить, — покачал головой Василий Петрович. — Нельзя тебе с нами, со стариками и чужими детьми…
— Они не чужие, — перебила Катя. — Они мои братья. Ваня — мой брат. Андрей… теперь тоже. Мама виновата перед всеми нами. Но дети не виноваты. И мы не вправе их бросить.
Решение было принято. Не на семейном совете, а в молчаливом согласии трёх сердец, закалённых в одном горне потерь.
На следующий день они поехали в больницу. Дорога казалась бесконечной. В палате на двух койках лежали мальчики. Ваня, бледный, с синяком под глазом, смотрел в окно. Андрей, перебинтованный, спал, но на лице его застыла гримаса боли даже во сне.
Когда они вошли, Ваня повернул голову. Увидел Катю, деда, бабушку. Его губы задрожали.
— Деда… — вырвалось у него шёпотом.
Василий Петрович подошёл, грузно опустился на стул у койки, взял его здоровую руку в свои.
— Всё, внучек. Всё. Мы здесь. Мы тебя не бросим.
Анна Семеновна подсела к Андрею, осторожно погладила его по волосам. Мальчик открыл глаза, испуганные, чужие.
— Вы кто? — тихо спросил он.
— Я Анна Семеновна. А это Василий Петрович. И Катя. Мы… мы твоей мамы знакомые. Мы тебе поможем.
— Мама умерла? — спросил Андрей, и голос его дрогнул.
Бабушка кивнула, не в силах говорить.
— А папа?
— И папа тоже, сынок.
Мальчик закрыл глаза, и слёзы потекли по его вискам. Он не плакал вслух. Просто лежал и молча рыдал.
Катя наблюдала за этой сценой, и ком в горле мешал дышать. Она подошла к Ване.
— Как себя чувствуешь?
— Нормально, — буркнул он, отводя взгляд. — Вы зачем приехали?
— За тобой. И за Андреем. Вы поедете к нам.
Ваня удивлённо посмотрел на неё, потом на деда.
— Насовсем?
— Насовсем, — твёрдо сказал Василий Петрович. — Пока не вырастешь. Дом у нас небогатый, но тёплый. И еды хватит.
В глазах Вани что-то дрогнуло — надежда? Неловкость? Он кивнул, снова уставившись в окно.
— Спасибо, — пробормотал он так тихо, что почти не было слышно.
Оформление документов заняло недели. Опекунство, справки, хождения по инстанциям. Катя, используя свои начинающиеся связи в СК, помогла ускорить процесс. Официально опекунами становились Анна Семеновна и Василий Петрович. Катя, как работающая совершеннолетняя, выступала поручителем и обещала материальную помощь.
Последним шагом была поездка в городскую квартиру Ларисы. Чиновник опеки вручил им ключи. Маленькая двухкомнатная хрущёвка была обставлена с претензией на городской шик: мягкий уголок, стенка, большой телевизор. Но чувствовалось, что жизни здесь не было — лишь существование. На столе стояла фотография: Лариса, новый муж, Ваня и маленький Андрей. Все улыбались. Но глаза у Ларисы были всё те же — отстранённые.
Катя, разбирая вещи в спальне, нашла на дне шкатулки старый, пожелтевший свёрток. Развернула. Шёлковый платок с алыми маками. Тот самый, что отец купил когда-то в надежде вернуть любовь. Платок выглядел новым, им никогда не пользовались.
Она сжала его в руках, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Первая за все эти дни. Слеза не по матери. По отцу. По его безнадёжной, неоценённой любви. По той жизни, которая могла бы сложиться иначе.
— Я люблю тебя, папа, — прошептала она. — Мы заберём твоих мальчиков. Мы дадим им дом. Настоящий.
Платок она взяла с собой. Как реликвию. Как напоминание.
Глава 9.
Возвращение в деревню с двумя травмированными мальчиками было похоже на вторжение в хрупкий, отлаженный мир. Дом, привыкший к тишине и размеренному ритму жизни двух стариков и взрослой внучки, вдруг наполнился чужими звуками: приглушёнными разговорами, шарканьем тапочек, детскими голосами.
Андрей первое время был как зверёк, загнанный в угол. Он боялся темноты, вздрагивал от громких звуков, по ночам кричал во сне. Анна Семеновна брала его к себе в кровать, напевала старые колыбельные — те же, что пела Юре и Кате. Постепенно мальчик оттаивал. Он привязался к бабушке с какой-то болезненной, цепкой силой, словно боялся, что и её у него отнимут.
Ваня был сложнее. Четырнадцать лет — возраст, когда ты уже не ребёнок, но ещё не взрослый. Возраст бунта, поиска себя. А у него отняли всё: мать (хоть и не самую любящую), отчима, городскую жизнь, друзей. Он оказался в глухой деревне, в доме людей, которые были ему почти чужими. И он помнил. Помнил, как дед однажды в сердцах сказал, что он «не Юрин». Эта фраза вонзилась в душу как заноза.
Он много молчал. Помогал по хозяйству — помогал кормить скотину, ходил в магазин — но делал это механически, отстранённо. С Катей общался односложно. С Андреем был терпелив, но без особой теплоты.
Василий Петрович, наблюдая за ним, чувствовал тяжёлый камень на душе. Он пытался найти подход: звал с собой на рыбалку, предлагал помочь с починкой забора. Ваня шёл, но между ними висела невидимая стена.
Однажды вечером, когда Андрей уже спал, а Катя разбирала в своей комнате учебники для заочного отделения университета (она решила получать высшее образование параллельно со службой), Василий Петрович зашёл в комнату к Ване. Тот сидел на кровати, смотрел в окно.
— Вань, — начал дед, садясь на табурет. — Давай поговорим.
— О чём? — не оборачиваясь, спросил Ваня.
— О жизни. Ты на нас не в обиде? Что мы тебя сюда забрали?
Мальчик пожал плечами.
— Куда же ещё.
— Могли бы в приёмную семью. Молодые, с деньгами.
— А вы зачем забрали? — Ваня наконец повернулся к нему. В его глазах горел немой вопрос. — Я же вам чужой. Вы сами говорили.
Василий Петрович вздохнул, провёл рукой по лицу.
— Говорил. Грешен. Сгоряча. От боли. От злости на твою мать. Но это не про тебя. Ты не виноват, кем родился и от кого. Ты живёшь. Ты — человек. И ты теперь с нами. Значит, наш. Кровь — она не только в жилах течёт. Она в деле. В поступках. Твой отец… Юра… он бы тебя не бросил. Ни за что. Он любил тебя. Очень любил. Он всех любил. И мамку вашу любил. И я… я дал ему слово перед смертью, что детям не дам пропасть. Вам не дам пропасть. Пока я живой, вы в безопасности. Так что ты уж нас прости, стариков. Может, и не сможем дать тебе многого. Но дом дадим. И свою фамилию — по-настоящему. Если захочешь.
Ваня слушал, не мигая. Потом опустил голову.
— Я её плохо помню. Маму. Она всегда была занята. Сначала работой, потом Андрюхой. А папа… отчим… он был строгий. Требовал хороших оценок. А когда пил — кричал. И они часто ссорились с мамой. Она часто уходила из дома и по долгу не возвращалась.
— Ох Ванюшка, — тяжело выдохнул дед. — Ничего не меняется у нее... Ну да ладно, не бери в голову. Каждый получает плату по делам своим.
— Я… я не знаю, как тут жить. Как вообще дальше жить.
— Жить — просто жить. День за днём. Учись. Помогай. Дыши воздухом. Со временем — наладится.
После этого разговора стена не рухнула, но в ней появилась трещина. Ваня стал чуть разговорчивее. Стал интересоваться дедовыми рассказами про трактора, про машины, и самое главное про отца, которого Ваня вообще не помнил. Иногда они вдвоём уезжали на велосипедах на дальнее озеро, сидели с удочками в тишине. Молчали. Но это было уже другое молчание — не враждебное, а общее. Постепенно к их совместным занятиям начал подключаться и Андрей, который по началу больше времени проводил с бабушкой.
Катя тем временем вышла на службу. Её распределили в следственный отдел. Работа поглощала с головой: первые, простые дела — кражи, мелкое мошенничество, драки. Она училась составлять протоколы, вести допросы, видеть за сухими фактами человеческие судьбы. Коллеги поначалу смотрели на неё скептически — молодая, деревенская, да ещё и с тяжёлым семейным бременем. Но Катя держалась с достоинством, работала на совесть, не боялась переработок. Постепенно заслужила уважение.
Жила Катя в городе, в квартире матери, которая пустовала. Все трое детей оказались наследниками, и по этому Катя пользовалась ей с чистой совестью. Каждые выходные она приезжала в деревню. Привозила продукты, лекарства бабушке, подарки мальчикам — книги и конструктор, а деду, тёплые носки. Деньги, которые оставались, откладывала в общую копилку. Мечта о своей квартире отодвинулась на неопределённый срок. Но Катя не роптала. Это был её выбор. Её долг.
Однажды осенним вечером, когда Катя помогала Андрею с уроками, а Ваня с дедом чинили крыльцо, Кате позвонили.
Она взяла трубку.
— Иванова.
— Слушаю.
— Катерина, это Морозов. Срочно выезжай в город. Убили женщину. Дело, похоже, не простое. Нужен твой взгляд.
— Я завтра утром могу…
— Сейчас. Машина за тобой выехала. Через сорок минут будем у твоего дома.
Катя отключила телефон, встретившись с взглядами родных.
— Вызывают на дело. В город. На несколько дней, наверное.
Василий Петрович кивнул.
— Служи. Мы тут справимся.
Андрей обнял её за талию.
— Ты скоро вернёшься?
— Конечно, вернусь.
Она собрала сумку, попрощалась. Из окна служебной машины Катя видела, как они все четверо стоят на крыльце: дед, бабушка, мальчишки. Огонёк в окне. Островок тепла в огромном, холодном мире. Её крепость. Которую она должна была защищать. Теперь не только как внучка и сестра, но и как следователь.
Впереди была работа. Возможно, опасная. И жизнь, которая только начинала складываться в новую, непростую, но свою собственную картину.