Глава 3
Следующие дни тянулись, как густая смола. Лариса вернулась под утро, бледная, с запахом перегара и чужих духов. Прошла в спальню, не сказав ни слова, и проспала до вечера. Юра молчал. Он разогрел ей суп, поставил на тумбочку. Она съела пару ложек, отвернулась к стене.
Он пытался поговорить. Вечером, когда дети заснули, присел на край кровати.
— Ларис, давай как-нибудь… Может, в город съездим? В кино? Или… я не знаю.
— В кино? — она фыркала, не оборачиваясь. — На что? На деньги, которые ты с картошки собрал? Чтобы все смотрели, как деревенщина в застиранной рубахе по городу шляется?
— Рубаху новую куплю.
— Оставь меня в покое, Юра. Надоело.
Он отступал. Его любовь, всегда бывшая для него силой, здесь превращалась в слабость, в унижение. Он боялся сказать лишнее, сделать резкое движение — как будто она была хрустальной вазой, которую он вот-вот разобьет окончательно. А она, казалось, только этого и ждала — чтобы он взорвался, дал повод для громкого скандала, для окончательного разрыва.
Он уходил в работу с ещё большим остервенением. Брал любые заказы, ездил в ночь, возвращался за полночь. Тело ныло от усталости, и это было хорошо. Физическая боль заглушала душевную. Дома он валился спать, не раздеваясь, на диван в кухне, чтобы не слышать её ровного, спокойного дыхания в их постели.
Однажды вечером он задержался, разгружая кирпич на стройке у соседнего села. Вернулся затемно, весь в пыли, с окровавленными (об кирпич) пальцами. В доме горел свет, слышался шум телевизора. Он с облегчением вздохнул: значит, дома. Но, зайдя в сени, услышал голоса. Не детские. Низкий, бас Васьки-соседа, и её — громкий, с той самой узнаваемой хрипотцой.
— …Да брось ты, ей-богу! Чего он тебе дал?
— Вась, не начинай…
— А что не начинать? Ты девчонка красивая. Я бы на твоем месте…
Юра распахнул дверь. В кухне, за столом, уставленным пустыми бутылками из-под пива и окурками в блюдце, сидели Лариса и Васька, с соседней улицы. Здоровый, краснолицый мужик, развалился на стуле, Лариса, в домашнем халате, но с накрашенными губами, курила, закинув ногу на ногу.
Наступила мёртвая тишина. Васька сглотнул, неуклюже поднялся.
— Юр… Здорово. Зашёл… по делу. Мотоблок у меня барахлит, думал, ты глянешь.
— В десять вечера? — тихо спросил Юра. Его голос прозвучал странно глухо.
— Да я… мимо проезжал.
Лариса затянулась, выпустила струйку дыма в потолок.
— Я его позвала. Чего ты стоишь как столб? Раздевайся, присоединяйся. Пиво ещё есть.
Юра посмотрел на неё. Прямо в глаза. Она выдержала его взгляд, но в её глазах не было ни вызова, ни стыда. Была скука. Такая же, как в тот день, когда он встретил её утром после скандала в баре.
— Дети где? — спросил он, всё так же тихо.
— Спит твой сыночек. А дочка у свекрови ночует. Сама напросилась, — сказала Лариса.
Это было правдой. Катя в последнее время часто просилась к бабушке, Анне Семёновне, маме Юры.. Он понимал — дочь бежала от этой атмосферы.
— Уходи, Вася, — сказал Юра, не отводя взгляда от жены.
— Да я…
— Уходи. Сейчас.
В голосе его что-то дрогнуло, и Васька, крупный, сильный мужик, попятился к двери, бормоча что-то невнятное. Дверь захлопнулась.
Лариса потушила окурок, зло раздавив его в блюдце.
— Ну, герой. Выгнал гостя. Теперь доволен?
— Что это было, Ларис?
— Что? Я взрослый человек, мне скучно! Не могу я с подружками посидеть? Или мне только с тобой, как монашке, в четырех стенах тлеть?
— С подружками? — Он горько усмехнулся. — Васька теперь в подружках ходит?
Она резко встала, халат распахнулся.
— А тебе какая разница? Ты что, ревнуешь? Ревнуешь?! Да, что ты меня ревнуешь, Юра? Я не люблю тебя. Ты это понимаешь?
— А я люблю тебя Ларис, — ответил он полушёпотом
— Да твоя любовь как цепь для меня. Это твоё вечное «детей покорми», «домой иди»? Ты задушил меня этой любовью!
Он слушал и чувствовал, как внутри что-то ломается. Окончательно. Не громко, а тихо, как трескается лед на реке под собственной тяжестью.
— Я все для тебя делал, — прошептал он. — Все, что мог.
— А я этого не просила! — крикнула она. — Я не просила меня в эту дыру забирать! Не просила рожать в девятнадцать! Я хотела жить!
— А мы что? Мы — не жизнь?
Она засмеялась. Тот самый смех.
— Это не жизнь, Юра. Это прозябание. Я смотрю на тебя и вижу — вот он, весь мой завтрашний день. И послезавтрашний. И через десять лет. Та же куртка, та же «газелька», тот же запах мазута. И так до гроба. Нет уж.
Она прошла мимо него в спальню, хлопнула дверью. Юра остался стоять посреди кухни. В нос ударили запахи: пива, табака, её дешёвых духов. И ещё один запах — запах конца. Он подошёл к столу, взял одну из пустых бутылок. Пластиковая, лёгкая. Он сжал её в руке, костяшки побелели. Но бросить, разбить что-то — не было сил. Да и смысла. Он поставил бутылку на место. Медленно собрал окурки, выбросил в ведро. Протер стол тряпкой. Механически, как робот. Потом сел на стул, уронил голову на руки.
Из спальни не доносилось ни звука. Она, наверное, уже спала. Ему стало физически плохо. Подкатил ком к горлу, затошнило. Он встал, вышел на крыльцо. Ночной воздух обжег легкие. Он глубоко, судорожно вдохнул. Потом еще. Сердце колотилось бешено. «Не жизнь. Прозябание». Её слова крутились в голове, как острые осколки.
Он спустился с крыльца, подошёл к «Газели», прислонился лбом к холодному капоту. Металл забрал часть жара. «Что я делаю не так?» — этот вопрос гвоздём сидел в мозгу. И ответа не было. Он делал всё, что умел. Работал. Любил. Берёг. Этого оказалось мало. Слишком мало.
Он не знал, сколько простоял так. Вернулся в дом, прошёл в спальню. Ванюша спал, посапывая. Юра сел на пол рядом с его кроваткой. Осторожно, чтобы не разбудить, просунул пальцы сквозь прутья. Мальчик во сне ухватился за его палец маленькой теплой ладошкой. И в этой ладошке была вся хрупкая, непрочная вселенная Юры. Дети. Только они. Все остальное рухнуло.
Он просидел так почти до утра. Потом встал, окоченевший, прошёл в кухню, включил свет. Надо было готовить завтрак Кате, она должна была вернуться от бабушки. Он поставил чайник, достал хлеб, масло. Руки делали всё сами. А внутри была пустота. Та самая, которую он боялся узнать. Теперь он знал её вплотную.
Глава 4
Утро было хмурым. Катя вернулась с сумкой, в которой бабушка положила пирожков и чистые носки. Благо родители Юры жили рядом и девочке нужно было пять минут, чтобы из дома добежать до бабушки и наоборот. Да и сама Анна Семёновна частенько прибегала помочь сыну с детьми, когда Ларисы не было дома.
— Бабушка говорит, приходи сегодня, поможешь картошку перебрать, — сообщила девочка.
— Хорошо, — кивнул Юра. Он налил ей чаю. — Как спалось?
— Нормально. У бабушки тихо.
«Тихо». Да, у матери всегда было тихо и тепло. Не так, как здесь.
— Пап, а мама… — Катя кивнула на закрытую дверь спальни.
— Спит. Не буди.
Они позавтракали молча. Потом он отвел её в садик.
Вернувшись, он застал Ларису на кухне. Она пила кофе, уткнувшись в телефон. На экране мелькали яркие картинки.
— Ларис, нам нужно поговорить серьезно.
— Опять? — она даже не подняла глаз.
— Да. Опять. — Он сел напротив. — Я не могу так больше. Ты не можешь приводить сюда… кого попало, когда детей нет. Или когда они есть.
— Это мой дом тоже.
— Это наш дом! — он ударил кулаком по столу, и чашка задребезжала. — Наш! И в нём живут наши дети! Что ты им показываешь? Что маме можно приводить пьяных мужиков, пока отец на работе?
Она наконец посмотрела на него. В её глазах вспыхнули знакомые искры.
— А что ты им показываешь? Что можно быть тряпкой? Что жена может делать что хочет, а он будет молча сносить? Может, это им и показывать надо — как надо жить! Чтобы не выросли такими же забитыми, как их отец!
Она встала, отнесла чашку к раковине.
— Я уезжаю. На неделю. В город. Устроилась на работу.
Он остолбенел.
— Какую работу? Куда?
— В магазин, продавцом. Подруга устроила. Квартиру снимать буду. Зарплата маленькая, но хоть на жизнь хватит. А здесь… здесь я сдохну.
Он чувствовал, как почва уходит из-под ног.
— А дети? Ваня, Катя? Они же маленькие... Ты о них вообще подумала?
— Дети — они и тут проживут. У них есть ты, герой-кормилец. И бабушка с дедом. А мне надо жить. Хоть остаток молодости пожить. Ты хотел детей, я тебе их родила. Скажи спасибо. Какие ещё ко мне вопросы?
Она говорила это спокойно, деловито, как о чем-то решенном. Не в пылу ссоры, а холодно, обдуманно.
— Ты… бросаешь нас?
— Не бросаю. Просто уезжаю на работу. Мне надоело это вечное безденежье. Я не могу себе ничего позволить. Буду приезжать. Может, на выходные. Может, чаще. Посмотрим.
Она прошла в спальню, начала собирать вещи. Юра сидел за столом, парализованный. Он думал, что дно уже достигнуто. Оказалось, под ним есть бездна, и она только что открылась.
Через час она вышла с чемоданом. Старый, потрепанный чемодан, с которым она когда-то приехала к нему, невестой.
— Все. Я готова. Такси вызовешь до города или на своей газельке довезешь?
— Я… я довезу.
Он говорил автоматически. Помог донести чемодан до машины. Зашёл в дом, взял спящего Ваню на руки, завернул в одеяло. Разбудить его было нельзя — начнётся плач, истерика. Он хотел, чтобы сын хоть во сне попрощался с матерью? Или не хотел этого? Сам не знал.
Лариса стояла у машины, курила. Увидев его с ребёнком на руках, на мгновение её лицо дрогнуло. Что-то вроде жалости, или просто досады. Она сделала шаг, потянулась, чтобы погладить малыша по голове, но остановилась. Рука повисла в воздухе.
— Ну всё… — сказала она.
— Ларис… — голос его сорвался. — Не уезжай. Давай попробуем еще. Я всё сделаю. Всё. Хочешь я вообще без выходных буду работать? И днём и ночью буду работать. Я всё для тебя сделаю. Только не уходи. У нас же дети.
Она покачала головой.
— Поздно, Юра. Всё уже сломано. Да и не пытался ты ничего. Ты просто терпел. А я не хочу, чтобы меня терпели. Я хочу, чтобы меня любили. По-другому. И не смей манипулировать детьми. Я их люблю не меньше твоего. Когда устроюсь и обживусь, заберу их к себе. А пока пусть поживут с тобой. У тебя родители хорошо помогают. Тебе проще. А у меня никого нет...
— Как заберешь? А как же я? — пережил её Юра.
Она замолчав открыла дверь, села на пассажирское сиденье, бросила окурок в лужу.
— Поехали.
Дорога до города заняла час. Они молчали. Он смотрел на дорогу, она — в окно. В городе она сказала адрес — спальный район, хрущёвки. Он подъехал к пятиэтажке.
— Здесь.
Он вытащил чемодан, поставил на асфальт.
— Ларис… деньги возьми. — Он полез в карман за кошельком.
— Не надо. Устроюсь — свои будут. — Она взяла чемодан, поправила сумку на плече. Посмотрела на него. В её глазах не было ненависти. Была усталость. Та самая, о которой она говорила. — За детьми… звони. Если что.
Она повернулась и пошла к подъезду, не оглядываясь. Он смотрел, как она открывает дверь ключом и скрывается в темном проеме.
«Значит квартира уже была снята, всё было решено давно» — подумал Юра и сердце больно защемило.
Он вернулся в машину. Ваня проснулся и начал хныкать. Юра взял его на руки, прижал.
— Все, сынок, все. Папа здесь. Папа с тобой.
Он сидел так, пока мальчик не успокоился. Потом осторожно уложил его на сиденье, пристегнул ремнями, и поехал обратно. В деревню. Домой. Туда, где теперь не будет её. Туда, где его ждали тишина, дети и работа. Много работы. Чтобы было некогда думать. Чтобы было некогда чувствовать.
Он ехал по знакомой дороге, и мир вокруг казался чужим, плоским, как декорация. Он понимал, что какая-то часть его жизни только что закончилась. И началась другая. Какая — он не знал. И боялся подумать. В груди ноющей пустотой зияла та самая дыра, которую она пробила своим уходом. И он с ужасом понимал, что она, эта дыра, теперь — навсегда.