Несколько следующих дней лагерь прожил так, словно опасность была не побеждена, а аккуратно отодвинута в сторону — ровно настолько, чтобы о ней можно было не думать каждую минуту.
Работы возобновились почти сразу. Сначала — самые простые: починить повреждённые ограждения, заменить балки на вышках, собрать разбросанные ящики с патронами и инструментами. Потом — уже привычные смены, графики, списки задач, которые снова начали писать мелким, аккуратным почерком, а не наспех, карандашом на обрывках бумаги.
Люди много ели. Не из жадности — из желания убедиться, что тело всё ещё слушается, что горячая каша пахнет как раньше, что хлеб хрустит на морозе точно так же, как до всех этих ночей. В столовой снова спорили: о нормах, о погоде, о том, кто виноват в плохой тяге у печей. Смех звучал неровно, иногда резко обрывался, но всё же звучал — и это было важнее всего.
По вечерам у домиков курили дольше обычного. Говорили негромко, будто лес всё ещё мог подслушивать, но уже без того напряжения в плечах, которое раньше выдавалось даже в самых спокойных разговорах. Кто-то рассказывал историю, начатую ещё до осады и тогда так и не законченную. Кто-то спорил о том, надолго ли хватит припасов. Эти споры были почти уютными — потому что касались будущего.
Страх не исчез. Он просто сменил форму. Теперь он лежал где-то глубоко, как старый перелом, который ноет на смену погоды, но не мешает идти. Иногда кто-то вздрагивал от резкого звука, иногда ночью дольше обычного смотрели в окно, но никто уже не хватался за ружьё при каждом шорохе.
Аркадий заметил, что снег снова стал просто снегом. Он скрипел под ногами привычно, без того ощущения, будто звук уходит в пустоту. Запах дыма от печей смешивался с морозным воздухом и был… нормальным. Таким, каким и должен быть.
Начальник лагеря ходил по территории чаще, чем прежде, но без суеты. Он останавливался, задавал вопросы, кивал, делал пометки. В его движениях появилось что-то почти неторопливое — признак человека, который снова планирует не на ночь вперёд, а хотя бы на неделю.
Елена однажды сказала, наливая чай:
— Похоже, мы выкарабкались.
Сказала без торжества, будто констатировала удачную погоду.
Аркадий ничего не ответил. Он просто посмотрел в окно, на ровную линию леса, и отметил про себя, что уже третий день подряд не ждёт, что из-за деревьев кто-то выйдет.
Лагерь жил. И именно это создавалo опасное, почти обманчивое ощущение: что худшее действительно осталось позади.
***
Начальник лагеря пригласил Аркадия утром, сразу после смены караула. Не отдельно, не тайно — наоборот, в присутствии двух инженеров и старшего механика, будто с самого начала хотел задать разговору правильный, официальный тон.
— Проходите, — сказал он, не поднимая головы от стола. — Садитесь.
Аркадий сел. Стул скрипнул — звук был громче, чем хотелось, но никто не обратил на это внимания.
На столе лежали чертежи установки. Те самые, которые ещё недавно накрывали брезентом, словно опасную диковину. Теперь они были разложены аккуратно, прижаты пресс-папье, испещрены пометками.
— Значит так, — начал начальник, поднимая взгляд. — Формально вы здесь… — он сделал паузу, подбирая слово, — вне штата.
Аркадий кивнул. Он и не ожидал иного.
— Но фактически, — продолжил начальник, — без вас мы бы сейчас не обсуждали модернизацию, а считали потери. Поэтому будем считать, что вы работаете с нами.
Он сказал это без нажима, но так, что стало ясно: решение принято.
— Я не настаиваю на … — начал Аркадий.
— И не надо, — перебил начальник. — Командовать здесь есть кому. А вот думать… — он слегка постучал пальцем по чертежам, — думать иначе — полезно.
Он подвинул бумаги ближе к Аркадию.
— Вы говорили о перераспределении нагрузки, — сказал он. — Объясните ещё раз. Для всех.
Аркадий не стал вставать. Он наклонился вперёд и указал на схему.
— Сейчас цепь рассчитана на пиковый режим, — сказал он спокойно. — Она выдерживает, но каждый раз работает на пределе. Я предлагаю добавить промежуточный контур — не для усиления, а для сглаживания.
— Потеряем мощность, — заметил механик.
— Зато выиграем во времени, — ответил Аркадий. — И в управляемости.
Начальник слушал, не перебивая. Иногда задавал короткие вопросы — не проверочные, а уточняющие. Это было хорошим знаком.
— А если повторный импульс? — спросил инженер.
— Тогда система не схлопнется, — сказал Аркадий. — Она просто не пойдёт дальше заданного порога.
— Вы говорите так, — хмыкнул кто-то, — будто уже видели, как такие системы ломаются.
Аркадий на секунду замолчал. Потом пожал плечами.
— Достаточно представить, — сказал он. — Что будет, если всё пойдёт не по плану.
Этого оказалось достаточно. Никто не стал уточнять, почему он так уверен.
Начальник откинулся на спинку стула.
— Хорошо, — сказал он. — Попробуем. Но работать будете не отдельно. В паре. С Еленой.
Он посмотрел на Аркадия внимательно, словно проверяя реакцию.
— Возражений нет, — ответил Аркадий.
— Отлично. Тогда считайте, что вопрос решён.
Начальник собрал бумаги.
— И ещё. Если у вас есть идеи — говорите сразу. Здесь ценят не происхождение, а пользу.
Аркадий встал.
— Я постараюсь не злоупотреблять, — сказал он.
Начальник едва заметно усмехнулся.
Когда Аркадий вышел, механик тихо сказал ему вслед:
— Странный вы человек.
Аркадий обернулся.
— Это временно, — ответил он.
И, к своему удивлению, услышал сзади негромкий, одобрительный смешок.
Он всё ещё был здесь чужим — по времени, по происхождению, по опыту.
Но в деле, которым они занимались, это перестало иметь значение.
***
Решение о переселении было принято так же просто, как и всё в эти дни.
— Освобождается домик у склада, — сказал начальник, не поднимая глаз от бумаг. — Один. Тёплый.
Пауза.
— Логичнее, чтобы вы жили вместе. Работаете всё равно в паре.
Елена кивнула первой.
— Так будет удобнее, — сказала она.
Аркадий лишь подтвердил:
— Разумеется.
На этом разговор закончился. Никаких уточнений, никаких взглядов исподлобья. В лагере подобные решения давно перестали быть предметом обсуждения — здесь ценили практичность выше приличий.
Домик оказался небольшим, но крепким. Две комнаты, печь посредине, стол у окна, узкая кровать, которую пришлось отодвинуть к стене, чтобы осталось место для прохода. Всё это выглядело не новым, но надёжным — как и всё, что строили здесь не для удобства, а для долгой службы.
Печь топилась хорошо. С первого же вечера в доме установилось ровное, сухое тепло, от которого хотелось говорить тише и двигаться медленнее.
— Дрова придётся подкидывать чаще, — заметила Елена, расставляя посуду. — Тяга сильная.
— Зато не задохнёмся, — ответил Аркадий, проверяя заслонку. — Компромисс.
Они устроились быстро. Без суеты, без обсуждений. Книги легли стопкой у стола. Инструменты — на полку у двери. Пальто повесили рядом, и это почему-то сразу сделало пространство общим.
По вечерам они пили чай. Не церемониально — просто потому что было холодно и потому что так было удобнее разговаривать. Говорили о работе, о людях в лагере, иногда — о мелочах, вроде того, кто как предпочитает нарезать хлеб или сколько сахара класть в кружку.
— Ты всегда оставляешь крошки, — сказала Елена однажды, без упрёка.
— Привычка, — ответил Аркадий. — Дома за мной убирали.
— Здесь не будут, — заметила она.
— Тогда придётся переучиваться.
Он действительно старался. Она это заметила — и не стала комментировать.
Иногда они молчали. Это молчание не тяготило. Оно было рабочим, как пауза между задачами. Аркадий читал при свете лампы, Елена что-то писала, сидя на краю стола, поджав ногу. Печь потрескивала, и этот звук постепенно стал фоном, без которого домик казался пустым.
Ночью они ложились без неловкости. Не потому что были близки — а потому что было холодно и другого выхода не существовало. Их движения были осторожны, почти деликатны, как у людей, которые уважают личное пространство даже в тесноте.
— Удивительно, — сказала Елена однажды, уже засыпая, — как быстро всё становится… обычным.
Аркадий подумал и ответил:
— Это потому что мы перестали объяснять.
Она улыбнулась — в темноте, почти незаметно.
Так они и жили.
Без клятв, без ожиданий, без разговоров о будущем.
Просто вместе — как факт, который не требовал подтверждений.
***
Прошло несколько дней. Однажды, Елена просто замерла посреди комнаты, поставив кружку на стол чуть резче, чем обычно. Аркадий, занятый записями, отметил это краем глаза, но не придал значения.
— Ты в порядке? — спросил он скорее из вежливости, чем из тревоги.
— Да… — ответила она и тут же замолчала.
Она прижала ладонь к столешнице, будто проверяя, достаточно ли она устойчива. Лицо побледнело, но не резко — скорее, как у человека, который внезапно понял, что встал слишком быстро.
— Голова закружилась, — сказала она после паузы. — Сейчас пройдёт.
Аркадий отложил карандаш.
— Ты последние дни почти не выходила из мастерской, — заметил он. — Усталость. Плюс мороз. Здесь это обычное дело.
— Я знаю, — кивнула Елена. — Я не из хрупких.
Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла короткой и сразу исчезла. Через секунду она резко отвернулась и шагнула к двери.
— Подожди, — сказал Аркадий уже серьёзнее.
Она не ответила. Только махнула рукой, мол, не стоит. За дверью послышались торопливые шаги и характерный звук — слишком знакомый, чтобы его можно было спутать с чем-то другим.
Когда она вернулась, лицо у неё было спокойным, но слишком собранным, будто она что-то решила, не обсудив это вслух.
— Это ерунда, — сказала она первой. — Наверное, съела что-то не то.
— В столовой все ели одно и то же, — заметил Аркадий.
— Тогда простуда.
— Без температуры?
Она пожала плечами.
— Не всё измеряется приборами.
Он подошёл ближе, всмотрелся внимательнее.
— Ты дрожишь, — сказал он. — И это не от холода.
— Аркадий, — она посмотрела на него прямо, — давай не будем устраивать из этого драму. Я просто… чувствую себя странно.
Это слово — странно — ему не понравилось.
— Странно — не диагноз, — сказал он. — И не объяснение.
Она вздохнула, устало опустилась на край кровати.
— Мне не больно, — сказала она. — Мне… не по себе. Как будто тело решило жить по своим правилам.
Аркадий молчал несколько секунд. Потом кивнул — не ей, а собственным мыслям.
— Хорошо, — сказал он. — Допустим, это не усталость. И не холод.
Пауза.
— Тогда нам нужен врач.
— В губернии, — сказала она сразу. — Здесь всё равно никто не поймёт.
Он усмехнулся — коротко, без веселья.
— До губернии три дня пути.
— Значит, три дня, — ответила она. — Я подожду.
Он посмотрел на неё внимательно, как смотрят на расчёт, в котором слишком много неизвестных.
— Ладно, — сказал он наконец. — Утром отправлю людей.
Она кивнула и откинулась к стене, закрыв глаза. Вид у неё был спокойный, почти равнодушный — и от этого Аркадию стало по-настоящему тревожно.
За окном тихо скрипел снег.
Лагерь жил своей обычной жизнью.
А где-то внутри этой обыденности что-то уже начинало сбиваться с привычного хода.
Врач должен был прибыть через три дня. Срок, в иных обстоятельствах вполне терпимый, здесь вдруг превратился в отдельную форму существования — вязкую, тягучую, почти осязаемую.
В первый день они ещё жили по инерции.
Аркадий с утра сходил к начальству, выслушал обычные распоряжения, отметил про себя, что люди говорят громче, чем нужно, и смеются не там, где смешно. Лагерь шумел: кололи дрова, спорили у склада, кто-то ругался из-за пропавших сапог. Мир, как ни в чём не бывало, продолжал вращаться.
Елена сидела в домике, завернувшись в платок, и перебирала бумаги, будто действительно собиралась что-то в них найти.
— Голова не кружится? — спросил он, вернувшись.
— Нет, — ответила она слишком быстро. Потом подумала и добавила: — Немного. Но это ерунда.
Он кивнул. В этот день они ещё оба соглашались, что всё — ерунда.
Вечером Аркадий пошутил:
— Если врач будет таким же расторопным, как здешняя почта, то к его приезду ты уже будешь читать ему лекции.
Елена улыбнулась, даже тихо рассмеялась, но смех вышел короткий и осторожный, как пробный шаг по льду.
На второй день время словно кто-то нарочно притормозил.
Утро тянулось бесконечно. Самовар закипал дольше обычного. Чай остывал, не успев настояться. За окном кто-то прошёл туда-сюда раз пять — и каждый раз Аркадий вздрагивал, будто ждал стука.
— Ты слишком внимательно прислушиваешься, — сказала Елена, не поднимая глаз.
— Профессиональная привычка, — ответил он и тут же понял, что солгал. Никакой профессии здесь не было. Было ожидание.
Она стала уставать быстрее. Иногда просто садилась и долго смотрела в одну точку.
— О чём думаешь? — спросил он.
— О том, что странно… — она замялась. — Вроде ничего особенного не происходит. А ощущение, будто что-то уже произошло, только мы об этом ещё не знаем.
Он хотел возразить — логично, обстоятельно, — но вместо этого сказал:
— Ты слишком много думаешь.
— А ты — слишком мало говоришь, — мягко ответила она.
На третий день лагерь окончательно перестал для них существовать как место. Он превратился в фон — как шум ветра или скрип досок.
Аркадий ловил себя на том, что считает шаги от двери до печи, отмечает трещины в бревнах, помнит, сколько раз Елена за утро бралась за чашку и тут же ставила её обратно.
— Знаешь, — сказала она вдруг, — если врач окажется занудой, я попрошу тебя вести разговор. У тебя это получается спокойнее.
— Ты предполагаешь, что он будет задавать вопросы?
— Я предполагаю, что он будет смотреть так, будто знает больше, чем говорит.
Аркадий усмехнулся:
— Это их любимый приём.
Она посмотрела на него внимательно:
— А тебе не кажется, что мы сейчас делаем то же самое?
Он промолчал. В этот день молчание стало их основным языком.
Когда под вечер послышался далёкий звук подъезжающих саней, оба одновременно подняли головы — и тут же отвели взгляд, словно боялись сглазить сам факт ожидания.
— Наверное, не он, — сказала Елена.
— Конечно, — подтвердил Аркадий. — Слишком рано.
Но внутри у него уже что-то сжалось и не отпускало. Три дня закончились. И впереди, как это часто бывает, была не ясность, а новая форма неизвестности.
Доктор приехал ближе к полудню — невысокий, в поношенном пальто, с кожаным саквояжем, видавшим больше дорог, чем его владелец готов был вспомнить. Поздоровался коротко, без лишних слов, словно заехал не по тревоге, а по расписанию.
— Где больная? — спросил он, снимая перчатки.
Слово больная прозвучало буднично и оттого неприятно.
Елена сидела за столом. Встала, но доктор жестом усадил её обратно, будто сразу расставляя роли.
Осмотр занял немного времени. Он задавал вопросы спокойно, почти рассеянно, не глядя в глаза, а отмечая что-то в записной книжке.
— Тошнота по утрам?
— Иногда.
— Головокружение?
— Да.
— Аппетит?
— Странный.
Он кивнул, словно услышал подтверждение давно известного.
Попросил воды. Поставил саквояж на лавку. Действовал аккуратно, без суеты, без намёка на важность момента. Аркадий стоял у стены, чувствуя себя предметом мебели — нужным лишь тем, что не мешает.
Доктор выпрямился, снял очки, протёр их платком.
— Сударыня, — сказал он, наконец глядя на Елену прямо. — Вы беременны.
Фраза прозвучала так же, как если бы он сообщил о простуде или перемене погоды.
Наступила пауза.
Елена не изменилась в лице. Только медленно моргнула, будто слово не сразу дошло до смысла.
— Простите… — сказала она. — Вы уверены?
— Вполне, — ответил доктор. — Срок небольшой. Потому и недомогания.
Ещё пауза. В комнате потрескивала печь.
— Это… — она запнулась, подбирая выражение, — это точно?
Доктор слегка нахмурился — не от раздражения, а от необходимости повторять очевидное.
— Да, — сказал он. — Ошибки здесь редки.
Она посмотрела на Аркадия. Он не отвёл взгляд, но ничего не сказал. Слов у него не было, да и, кажется, не требовалось.
— Это опасно? — спросила она после некоторого раздумья.
— Само по себе — нет, — ответил доктор. — Но вам нужен покой. И наблюдение.
Он захлопнул саквояж, словно поставил точку.
— Я оставлю рекомендации. И напишу, чтобы вас осмотрели ещё раз в губернии.
Елена кивнула. Медленно. Осмысленно.
— Спасибо, — сказала она, хотя в слове не было благодарности — лишь вежливость.
Доктор уже надевал перчатки, когда Аркадий всё же спросил:
— Вы уверены… что больше ничего?
Тот посмотрел на него внимательно, впервые за всё время.
— Врач всегда говорит о том, что знает, — сказал он. — Остальное — догадки.
И вышел.
Они остались вдвоём.
Некоторое время никто не двигался. Потом Елена тихо сказала:
— Значит… вот оно как.
Аркадий подошёл ближе, крепок обнял её за талию и поцеловал в губы мокрые от слез. Внутри у него бурлил целый фонтан чувств.
Если лениво листать дзен с его рекламой, то можно читать книгу на платформе author.today без рекламы. А еще там можно скачать файл fb2.