Наташа долго не могла выйти замуж, ну, никак не получалось. Отношения у нее с мужчинами складывались, но все время были какие-то проблемы: то жить негде, то новый друг выпивохой оказался, то с работой проблемы. Она у меня девочка умная и выходить замуж, как сейчас многие делают, только ради самого замужества, не хотела. Часто рассказывала мне о том, как мечтает, что найдет наконец-то свое счастье, и будет у них и свой дом, любовь и достаток.
— К Алефтине Ивановне внук приезжал, видела? – вкрадчиво спросила я ее как-то.
— Ой, ма, ну не начинай. Что толку от него? Он же разведенный.
— Ну и что, что разведенный! В твоем возрасте все мужики свободные – это разведенные. Или ты себе среди студентов мужа теперь искать будешь?
— Никого я искать себе не буду! – дочь вспылила. – Если судьба быть с кем-то, то сам найдется.
В последнее время она все мои попытки просто обратить на кого-то внимание воспринимала в штыки, и я уже начинала побаиваться, что дочь так и останется одна.
Я, честно говоря, даже к бабкам несколько раз ходила. Думала, мало ли что, может сглаз какой или порча. Но те только руками разводили, мол, это ее выбор, ее судьба. Если бы совсем мужчин у нее не было, а так появляются ведь, только она сама их со временем отвергает.
О том, что в нашей тихой жизни появился кто-то третий, я поняла еще до встречи с ним. Наташа стала суетиться, переставлять вазочки в гостиной, завела разговор о том, что неплохо бы обновить диван. А потом как-то вечером, положив руки на стол, сказала твердо:
— Мама, я сегодня иду гулять с Виктором Степановичем. Он… он… Ну в общем, мы с ним встречаемся...
Сердце у меня екнуло, но не от радости. От той тихой тревоги, что поселяется в груди матери, когда дочь произносит слова слишком уж значимо.
Дочь ничего не рассказывала, а я боялась задавать вопросы, но что-то внутри меня подтачивало, наверно это было материнское чутье.
Почему молчала так долго? Ведь я видела, что кто-то у нее появился. К тому же я была всегда только рада таким новостям. Хотелось, чтобы дочь поделилась, обсудили вместе, помечтали. А вдруг на этот раз сложится?
Все в этот раз было как-то не так, не правильно что ли…
Раньше дочь мне всегда рассказывала о том, с кем познакомилась, обычно становилась веселой, уделяла больше времени своему внешнему виду, ворковала, как все влюбленные женщины. В этот раз все было иначе. Она словно затихла и сжалась, как пружина. Я это чувствовала, только никак не могла понять почему.
— Доча, ты бы хоть рассказала про этого… своего Виктора Степановича… - как-то тихо предложила я ей после ужина.
— Я как раз собиралась тебе сказать. Давайте я вас познакомлю.
— Конечно! Я только рада буду! Когда? Давай в субботу? Я пирог испеку.
— Дело в том, что Виктору Степановичу сейчас негде жить и он переедет к нам. Сегодня.
У меня пропал дар речи… Сегодня? Загадочный Виктор Степанович придет не знакомиться, а сразу жить к нам?
Я не узнавала свою дочь. Как так? Почему заранее мне ничего не сказала? Все же посторонний человек в доме, надо было предупредить.
Да, для нее может он уже и не чужой, но ведь она живет не одна в квартире.
После ужина дочь быстро собралась и ушла, а поздно вечером в дверь позвонили. На пороге стояла моя Наташа, сияющая, помолодевшая лет на десять. А за ее спиной — высокий, сутулый мужчина с проседью в пышных волосах, и щетиной на осунувшимся лице.
Он вошел в прихожую, словно не в квартиру, а в приемный покой. Осторожно, медленно, с тяжелым дыханием. Куртка потертая, ботинки с заломами, взгляд оценивающий, как будто он уже прикидывал, где здесь можно поставить свои тапки.
Мужчина выглядел сильно потрепанным и видно было, что он в возрасте. Приличном таком возрасте.
— Мам, познакомься, это Виктор Степанович, - улыбаясь сказала дочь, глядя то на него, то на меня.
— Можно просто Виктор, - мужчина протянул мне худую жилистую руку и слегка поклонился.
В воздухе повисла неловкая пауза. Мне хотелось быть гостеприимной, но руки почему-то опустились.
Виктор и Наташа еще долго шептались в ее комнате. Выходили на кухню, Наташа его кормила, потом кипятила воду в чайнике. Часов до двух они не спали. Ну, а я так вообще до утра глаз не сомкнула. Все думала: «Как же так? Она ведь у меня такая молодая, образованная, внешне если и не красавица, то все равно довольно приятная ухоженная молодая женщина. А он? Старый потрепанный непойми кто. Выходит, у него и жилья собственного нет? В такие-то годы!» Я ведь понимала, что мужчине сильно за шестьдесят.
— Шестьдесят восемь, - утром подтвердила мои догадки невыспавшаяся, как и я, Наташа, собираясь на работу. – Ты только не буди его, мам, ладно? Пусть отдохнет. У него сложные дни последние были. С дочерью поссорился у которой жил.
— Доча, ты меня прости, а что он, не работает?
— Сейчас нет. Он музыкант мам, раньше в оркестре играл, а потом его попросили из-за возраста. Ну, сама знаешь, как это бывает. Но у него пенсия! Небольшая правда…
— Ммммм, - протянула я, толком ничего не понимая. – А ты его хорошо знаешь, дома его не опасно одного оставлять? Я ведь через час тоже уйду.
— Он порядочный! – дочка уставилась на меня, а голос стал резким и раздраженным, словно я покусилась на святое.
— Ладно, ладно. Это я так… Хорошо, пусть спит. Оставлю ему блинчиков на столе. Проснется, пусть позавтракает.
— Спасибо, мамуль, - Наташа тут же преобразилась и чмокнула меня в щеку.
На работе день прошел как в тумане. Я все время думала, как мы теперь будем жить втроем?
Да, у каждого по комнате, но все равно придется пересекаться.
Когда я вернулась вечером домой, квартира встретила меня резким холодом и сильным запахом табачного дыма.
— Ой, а что тут у нас случилось? – не сдержалась я, зайдя на кухню. – Почему окно открыто на распашку. На улице мороз такой!
Дверь в дочкину комнату приотворилась, и я услышала шмыгающие шаги Виктора Степановича.
— Добрый вечер, - спокойно сказал мужчина. – Я после перекура оставил проветриваться.
— А Наташа где?
Я с тревогой посмотрела на часы, дочь должна была прийти на час раньше меня.
— В магазин ушла.
Через минут тридцать Наташа вернулась.
— А почему он в доме курит, Наташа? – спросила я ее на кухне шепотом. – Может ты ему объяснишь, что нам это не приятно.
— А где еще ему курить? – дочка уставилась на меня непонимающими глазами. – На улицу что ли выходить? Балкона-то у нас нет. А в подъезде нельзя, там люди ходят. Нажалуется еще кто.
— Так и в квартире нельзя!
— Ой, да ладно. Кто здесь видит-то?
— А кофе зачем столько купила? У нас же еще полбанки есть.
— Виктору это на полдня. Он у меня кофеман.
Я только покачала головой. Не нравилось мне все это.
Но деваться было некуда, стали теперь мы жить втроем. Я старалась лишний раз из своей комнаты не выходить. Если что-то готовила, то делала это на троих. А дочь… Она стала не то, что бы чужой, но какой-то холодной, недоступной. Все внимание теперь у нее уходило на Виктора, который все время только и делал что перемещался из комнаты на кухню и обратно.
Однажды я пришла домой, а Наташи и Виктора Степановича не было. Не выдержала, прости господи, зашла к ним в комнату, огляделась.
На ковре у кровати пепел, видимо он и здесь дымит, не стесняется. На тумбочке жестяная банка от дешевого растворимого кофе с бычками…
Вещи некоторые разбросаны, не Наташины… Она у меня аккуратная. Сердце так и защемило от отчаяния. Ну, как же так, дочка? Неужели ты для всего этого себя берегла?
Когда уже собралась выходить, увидела паспорт на трюмо у зеркала. Прописан в каком-то поселке, два развода только за последние двадцать три года… А если к этому прибавить, что нет ни работы, ни жилья, и еще не известно, что там до замены паспорта было…
Дочка со своим сожителем вернулись поздно. Довольно обсуждали какие-то посиделки в ресторане, были оба явно навеселе.
— Наташа, помоги ботинки снять, что-то нога «заела», — вдруг закряхтел Виктор. – Да не тяни ты так! Совсем что ли того!
— Вить, ну прости. Я случайно.
— Пить меньше надо! – упрекнул дочь наш новый жилец.
— Я же совсем чуть-чуть, — стала оправдываться Наташа. – Ну, не злись, ладно? Витя, давай, облокачивайся, ага, вот так. Пошли, аккуратно. Ногу я тебе сейчас разотру.
Противно было все это слушать. Спать сразу же расхотелось. Я потихоньку вышла на кухню и поставила чайник.
Через минут сорок из комнаты дочери стал доносится размеренный храп, а потом дверь приоткрылась и из нее вышла Наташа.
— Мамуль, привет! Мы тебя разбудили?
— Все нормально, я сериал смотрела, решила чай попить. Тебе налить?
Наташа кивнула головой. Лицо ее было бледным и каким-то растерянным.
— У вас все нормально с Виктором? – зачем-то спросила я, хотя дала себе слово ни во что не вмешиваться.
— Да, все хорошо. А почему ты спрашиваешь?
— Мне показалось, что он был грубоват с тобой.
— Ты, что подслушивала наш разговор?
— Нет, просто вы…
— Мам, не начинай ладно! Просто у Виктора судьба тяжелая. Ему по жизни с женщинами не везло. Вообще не везло, понимаешь? – дочка говорила громким шепотом.
— Сколько раз он был женат? – стараясь держать тон я решила все же уточнить, кто у нас поселился.
— Три раза. И все время попадались одни стервы. Первая ему двух дочерей родила, когда он от них уходил, то все бывшей жене оставил. Ушел ни с чем. А потом еще два раза женился, но оба раза неудачно.
Так, понятно. Значит разведен трижды.
— Дочь, ты меня прости, но если он с тремя женщинами ужиться не смог, то получится ли с тобой? Ты молодая, долго ты ему ноги растирать будешь и поясницу?
— Ты же папе растирала! Хотя он моложе был!
Я хотела было сказать, что это «другое», но вовремя осеклась. Дочь сейчас ничего не услышит, она словно одержима этим Виктором Степановичем. Ну, чем же он ее так задел, а?
— А с работой что? Тоже не везет?
— Говорила же… Он музыкант!
— А ну да. Теперь уже похоже нет. Теперь пенсионер.
— Все понятно. С тобой говорить невозможно.
Дочка не стала пить чай и ушла к себе, хотя я и слова плохого не сказала.
Так мы просуществовали бок о бок три месяца. Я терпела, как Виктор Степанович то и дело прикрикивает на мою дочь, оставляет после себя грязные тарелки и кружки.
Работы у Виктора не было, только небольшая пенсия. Он много и красиво говорил — о политике, о книгах, о тонкостях души, но к жизни был совсем не приспособленным. Но самое неприятное для меня, как для матери, было то, что в его глазах, когда он смотрел на Наташу, я не видела того тепла, которое должно быть. Видела расчетливый, холодный интерес.
От него самого я узнала, что последний его третий брак был совсем коротким и после он жил то у одной дочери, то у другой, а сейчас, как он сам деликатно выразился, «временно в поисках достойного варианта». Наташа даже не поняла, что это камень в ее огород.
— Наташ, ты меня прости, но он тебя не считает «достойным вариантом». Правда я не заметила, чтобы он поисками занимался, все время или лежит или на кухне сидит с кружкой кофе и дымит как паровоз.
Я разлила по тарелкам теплый куриный бульон, Виктор от такого обычно отказывался.
— Мам, Виктор считает, что нам нужно урегулировать вопрос с жильем. А пока да, я не лучший вариант.
Я опустила ложку.
— Что значит «нам»? И о каком вопросе речь?
— Ну, квартиру же дали, когда я родилась. Если бы не я, то вы бы с папой больше «однушки» не получили. Значит, я имею право на долю. Вторая комната – моя. Но после приватизации квартира полностью твоя. Мы с Виктором хотим оформить все правильно. Потом, возможно, продадим мою комнату и купим отдельное жилье. Или может сразу квартиру продадим и купим две маленькие. Чтобы у каждого было свое пространство.
— Квартиру продадим? А деньги значит пополам поделим? И на что я другую куплю? А вы на что купите? Ипотеку под его пенсию вряд ли вам дадут.
— Я кредит возьму! Это никакая не проблема!
— Ты может и возьмешь, а мне как быть?
— Не знаю как! Ты такая умная, всегда мне советы давала с кем и как познакомиться, вот и воспользуйся сама своими советами, найди себе тоже мужчину!
Меня будто окатило ледяной водой. Я не узнала свою дочь. Ее словно подменили. Да и квартира – это мой тыл, наш с Наташей тыл. А еще память о муже, о нашей с ним жизни, о том, как мы растили здесь Наташу. А сколько мы вкалывали, чтобы нам ее дали как молодой семье. Этого Наташа, конечно, не помнит, что даром ничего нам не далось. И сейчас Виктор Степанович, этот чужой человек со своими холодными глазами собирался все это разрушить, разделить, продать.
Я посмотрела на дочь. В ее глазах была не жадность, нет. Была какая-то отчаянная, слепая убежденность. Как будто она доказывала не мне, а всему миру, что ее поздняя любовь — настоящая, и ей нужно принести в жертву все, даже родной дом, чтобы эту любовь удержать.
— Хорошо, — выдохнула я. — Давай поговорим с юристом. Чтобы все было по закону.
В этот момент на кухню вошел Виктор Степанович едва заметно улыбнулся уголками губ. Он думал, что я немолодая глупая женщина и сразу сдалась.
Но я не сдалась. Я просто перестала бороться с Наташей. Вместо этого я стала наблюдать. И ждать. Я встречала Виктора Степановича радушно, варила борщи на всех, жарила котлеты, интересовалась его мнением. А он, значит, как более-менее пообтесался, сразу начала дележку.
Ну, хорошо. Посмотрим кто кого.
Я нашла в старых документах договор приватизации, где я была единственным собственником. Наташе, когда все это оформлялось, было всего пятнадцать.
Я перестала быть добродушной хозяйкой и кухаркой. Если Виктор Степанович ронял пепел на кухонный стол, демонстративно игнорировала это.
Ужины на троих я больше не готовила. Выходные старалась вообще не высовываться или уходила куда-нибудь. Пусть Наташа в полной мере почувствует, что значит быть вместе с Виктором Васильевичем и только с ним, как она сказала «чтобы у каждого было свое пространство». Я решила им предоставить этого пространства максимально много.
Да, иногда, я уходила в свою комнату и тихонько плакала, но при них держалась максимально доброжелательно, но без какого-либо участия.
Первое время Виктор почувствовал свободу и начал проявлять хозяйские замашки.
Он включал громко телевизор, потребовал у дочери купить чугунную сковороду, что бы жарить ему картошку на сале, на кухне переставил стол к окну и вместо стула Наташа ему купила кресло-качалку, которое заняло всю нашу небольшую кухню.
Постепенно, день за днем, маска культурного, интеллигентного мужчины стала сползать. Без моего мягкого, первоначального сопротивления ему стало скучно. Ему не с кем было бороться за власть, потому что я свою власть молча отдала. И стала проявляться его истинная суть — ворчливого, капризного, ленивого старика, который ждет, чтобы ему принесли, подали и помыли за ним.
Власть я отдала, но квартиру отдавать не собиралась.
К тому же, я уже не первый раз слышала странные разговоры Виктора Степановича с кем-то из дочерей и мне в душу стали закрадываться странные подозрения. Он открывал окно, садился на кресло-качалку, напротив ставил кружку с кофеем и ту самую банку для бычков. И дальше что-то обещал, просил подождать, говорил, что скоро все вернет.
Однажды я «случайно» забыла выключить диктофон на телефоне, оставив его на кухне, когда Виктор Степанович разговаривал со своей дочерью. Потом, когда Наташа была дома, я «случайно» нашла эту запись и включила ее, делая вид, что хочу послушать одну песню.
Из динамика раздался его голос, снисходительный и циничный:
«…Ну что ты, дочка, волнуешься? Здесь все надежно. Старуха уже все подписала. Да… Ага… На дочь оформляет, на кого ж еще. Натаха влюбленная моя, она противиться не будет. Ха, ха! Ага, на пару с мамашей уже загон выстроили. Да не волнуйся, и Эдику скажи, что деньги скоро будут. Я гарантирую. Когда, когда… Скоро!»
Я не смотрела на Наташу, смотрела в окно, где на ветке сидела синица, и жалела, что я не птица, чтобы улететь от этого стыда и боли. За моей спиной стояла мертвая тишина. Потом хлопнула дверь в ее комнату.
На следующий день Виктора Степановича не было. Наташа вышла к завтраку с опухшими глазами. Мы молча пили чай. Потом она сказала, не глядя на меня:
— Он уехал к своей дочери. Насовсем.
— Я знаю, — тихо ответила я.
— Эдик – это его зять. Картежник заядлый. Он говорил мне, что у них какие-то проблемы.
— Надо же, о семье своей думает. Полагала он совсем эгоист.
— Мам, прости… Он тебя старухой назвал… А ты ведь его на девять лет моложе.
Я усмехнулась, а она подняла на меня глаза, в них была такая бездонная боль и растерянность ребенка, который только что понял, что мир полон обмана.
— Мама, прости меня. Я… я чуть не отдала все. Наш дом…
— Не дом ты чуть не отдала, дочка, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Ты чуть не отдала себя. А это — дороже.
Квартиру бы я не позволила забрать у меня, но говорить об этом Наташе не стала.
Мы не обнимались и не плакали вместе. Слишком глубокой была рана, слишком горьким осадок. Вечером Наташа сама вытащила кресло-качалку на улицу, а я поставила стол на места, встала у окна нашей маленькой вновь ставшей уютно кухни и смотрела, как за окном зажигаются огни. Квартира была тихой, нашей, и в этой тишине снова появилось тепло и доверие.
Надолго ли? Этого я не знала.