В пятьдесят четыре это осознание приходит не резко, не со скандалом, не с хлопаньем дверей, а тихо, как усталость, которая копилась годами, и ты вдруг ловишь себя на том, что просыпаешься утром и первая мысль у тебя не про жизнь, не про себя, а про то, что надо вставать, потому что муж уже не спит, он уже ждёт, и если ты задержишься, то будет недоволен.
В 48 и даже в 50 я все еще тихо радовалась, глядя на разведенных моих ровесниц, что мы с мужем прожили вместе столько лет, вырастили двоих детей – сына и дочь, и сохранили свой брак.
Помню, как года два тому назад, терла морковку ему на обед, он с дивана бесконечно напоминал мне сколько добавить зубчиков чеснока, несколько раз переспросил сделала ли я домашний майонез, такой как он любит…
А я все терла и терла, лицо исказилось от желания зарыдать, но я сдержалась, успокаивая себя: «Терпи, Люда, ты хоть не одна на старости лет осталась. Мужик в доме в наше время – уже достижение!»
Моему мужу, Виктору, было шестьдесят два. Он вышел на пенсию рано, по стажу, ещё крепкий, плечистый, с нормальным здоровьем, если не считать вечных жалоб, которые начинались сразу после завтрака и заканчивались ближе к ночи. У него болели ноги, спина, шея, давление, постоянно было плохое настроение и весь мир вокруг вечно был во всем не прав, кроме него самого.
— Люд, ты где? — кричал он из комнаты уже с утра. — Я что, сам себе завтрак делать должен?
Я вставала. Конечно, вставала. Делала ему кашу, яичницу, бутерброды, наливала чай, слушала, как он вздыхает и рассказывает, что ночь была тяжёлая, что он плохо спал, что пенсия маленькая, что жизнь теперь не та. Бесконечно комментировал передачи по телевизору, ругал меня за то, что я на кухне смотрю какую-то ерунду, по его мнению, с утра до вечера надо было смотреть только одни лишь новости и бесконечно обсуждать их.
— Ты бы икры мне потом растёрла, — говорил он между делом. — Что-то сегодня совсем ноги не гнуться.
— Хорошо, — отвечала я автоматически.
Я работала, до пенсии еще было несколько лет. Но после того, как муж перестал работать, я взяла себе полставки, на неполный рабочий день. Полдня в бухгалтерии, потом домой, потому что Виктору нужен обед. Полноценный. С первым, вторым и все обязательно свежее, вчерашнее он никогда не ел.
— Ты чего это купила готовое? — морщился он, когда я приносила домой полуфабрикаты, не дешевые кстати, — Ты же дома сидишь, могла бы и сама смолоть и налепить.
— Я работаю, — тихо говорила я.
— Ну и что, — отмахивался он. — Я же не прошу невозможного. Я уже мужчина в возрасте, мой желудок такого не приемлет!
Он любил это слово. Возраст. Как оправдание. Хотя возраст у него был такой, что многие ещё бегают, ездят, подрабатывают, находят себе занятия. Он же зациклился полностью на бесконечном нытье и возмущениях, а еще – на мне.
Наши дети выросли. Дочь с семьёй жила отдельно, сын тоже. Мы даже помогали им немного, потому что кредитов у нас не было, жили скромно, но без долгов. Казалось бы, живи и радуйся. Ходи, гуляй, путешествуй, читай книги. Но я жила в бесконечном обслуживании.
— Люд, а где мои носки? — спрашивал он каждое утро, включая телевизор.
— В верхнем ящике, там же где и всегда, — отвечала я.
— Ты что, не видишь, я босой сижу, могла бы принести. И чайку перед уходом сделай еще, на столике у дивана оставь.
И я приносила, делала большую кружку чая и оставляла у дивана ан котором он смотрел все подряд передачи, которые шли с утра.
Иногда я ловила себя на мысли, что я не жена, а персонал. И самое страшное было не это, а то, что все вокруг считали это нормальным.
Однажды мы собрались за столом. Дети пришли, внуки, шум, еда, я готовила с утра, устала, но радовалась, потому что хотелось праздника. Мы сели, и Виктор сразу начал.
— Люда, салат ты опять не посолила.
— Люда, почему мясо остыло?
— Дай Ванечке новую ложку, он свою уронил.
— Люда, ты что, не видишь, что мне неудобно сидеть, подложи подушку.
Я вставала, бегала, исправляла, подавала. В какой-то момент он сказал с усмешкой, глядя на детей:
— Ну что с неё взять, она у меня всегда была нерасторопная.
Он сказал это легко, как шутку. Все промолчали. Дочь отвела глаза. Сын сделал вид, что не услышал. И в этот момент во мне что-то щёлкнуло.
Я вдруг поняла, что так было всегда. И что никто никогда меня не защитит. Потому что я сама приучила всех, что со мной так можно.
Я сидела, улыбалась, наливала чай, а внутри будто всё опустело. Я вдруг ясно увидела себя со стороны. Женщину, которой пятьдесят четыре, у которой ещё есть силы, здоровье, интерес к жизни, но которая проживает чужую старость раньше времени.
Я встала из-за стола, как будто за салфетками, прошла в коридор и достала телефон. Вызвала такси. Руки не дрожали, хотя внутри стоял ком.
У нас была ещё одна квартира, точнее не у нас, а у меня. Маленькая. Когда-то доставшаяся по наследству от моей бабушки. Мы её сдавали, но квартиранты съехали месяц назад, и я как раз потихоньку приводила её в порядок, мыла, оттирала все и отстирывала. Муж конечно же пилил, что я вожусь слишком долго и надо бы побыстрее дать объявление, чтобы не терять деньги.
Но я все равно не спешила, потому что, уходя туда убираться, я всегда старалась задержаться подольше, отдохнуть, побыть одной.
Я быстро прошла в спальню, взяла несколько личных вещей, самое простое и необходимое. Захватила из тумбочки документы и тихонечко оделась в коридоре.
Когда я выходила, за столом всё ещё говорили. Виктор что-то рассказывал, командовал, не заметив, что меня нет.
Такси ехало быстро. Телефон начал звонить почти сразу.
— Ты где? — голос Виктора был раздражённый. — Ты куда ушла? Гости сидят!
— Я уехала, — сказала я спокойно.
— Куда это ты уехала? — повысил он голос. — Ты что, с ума сошла?
— Я больше не вернусь, — сказала я и сама удивилась, как легко это прозвучало.
— Люда, ты чего? — он вдруг растерялся. — Ты что творишь? А как я?
— Как-нибудь сам, — ответила я. — Ты здоровый мужчина. Справишься.
Он ещё что-то кричал, потом звонили дети.
— Мам, ты где? — встревоженно говорила дочь. — Папа нервничает. Ему же помощь нужна. Не чуди, возвращайся.
— Какая помощь? — спокойно спросила я. — Суп варить и котлеты жарить. Это не помощь. Это обслуживание.
— Мам, ну ты же понимаешь, он привык.
— Я тоже привыкла, — сказала я. — И больше не хочу. Теперь буду отвыкать и ему того же советую.
В новой квартире было тихо. Я поставила сумку, прошлась по комнатам, открыла окна. Села на диван и впервые за много лет просто сидела. Никто не звал. Никому ничего не было нужно.
На следующий день я вышла гулять. Просто так. Купила себе кофе. Посидела в парке. Потом встретилась с подругой. Потом с ещё одной. Как будто жизнь, которую я откладывала, вдруг вышла мне навстречу.
Виктор звонил каждый день. Сначала злился.
— Ты мне жизнь сломала.
Потом жаловался.
— Мне тяжело одному. Давление третий день долбит.
Потом умолял.
— Вернись, я всё понял.
Я слушала и понимала, что ничего он не понял. Он просто потерял привычный сервис.
Дети тоже звонили.
— Мам, папа без тебя пропадёт. Как он один то теперь будет? Вдруг плохо станет?
— Не станет, — спокойно отвечала я. — И не пропадет. Скорее я с ним пропаду.
Иногда я думала, может, я неправильно поступила? Может, надо было терпеть дальше? А потом вспоминала тот стол, ту шутку, то молчание, и понимала, что если бы я не уехала тогда, я бы перестала себя уважать совсем. И да, я бы пропала. От бесконечного стресса, неуважения, чувства, что ты загнанная лошадь окончательно превратилась бы в старуху, выжатую и уставшую.
Сейчас я живу одна. Хожу, гуляю, читаю, встречаюсь с людьми. Я не решила, вернусь ли к Виктору. Может быть... А может, и нет… Но я точно знаю одно, я больше не служанка. Я женщина. И пока я выбираю жить.
И этого пока достаточно.