Сарай в наследство - глава 3 (финал)
Судья вошла – женщина лет пятидесяти, строгое лицо, тёмные волосы убраны назад. Мантия, папка в руках, цепкий взгляд.
– Прошу садиться.
Мы сели.
Зал был небольшой, казённый. Деревянные скамьи, герб на стене, окна под потолком. Пахло бумагой и чем-то казённым – то ли краской, то ли временем.
– Слушается дело о признании завещания Морозовой Зинаиды Павловны недействительным, – судья открыла папку. – Истцы – Морозова Валентина Сергеевна и Климова Тамара Сергеевна. Ответчик – Морозова Светлана Андреевна.
Она посмотрела на тёток, потом на меня.
– Стороны готовы?
– Готовы, ваша честь, – сказал Виктор Петрович, адвокат тёток.
– Готовы, – сказал Игорь Семёнович.
Судья кивнула.
– Истец, изложите вашу позицию.
Виктор Петрович встал. Высокий, седой, в дорогом костюме. Голос поставленный, уверенный.
– Ваша честь. Моя доверительница, Валентина Сергеевна Морозова, и её сестра Тамара Сергеевна Климова просят признать завещание их матери недействительным. Основание – наследодатель на момент составления завещания находилась в состоянии, которое не позволяло ей адекватно оценивать свои действия.
Он выложил на стол папку.
– В подтверждение мы представляем: справку из поликлиники о жалобах на память, показания свидетельницы Галины Петровны Смирновой, которая наблюдала Зинаиду Павловну в состоянии спутанности сознания, а также заключение психиатра доктора Ковальчука о наличии признаков когнитивного расстройства.
Судья взяла бумаги. Пролистала. Лицо непроницаемое.
– Ответчик?
Игорь Семёнович встал.
– Ваша честь. Мы категорически не согласны с позицией истцов. Зинаида Павловна Морозова была полностью дееспособна до самой смерти. В подтверждение мы представляем медицинские справки об отсутствии психиатрических диагнозов, а также видеозапись, сделанную самой Зинаидой Павловной за три месяца до смерти.
– Видеозапись?
– Да, ваша честь. С разрешения суда – мы хотели бы её продемонстрировать.
Судья кивнула.
– Разрешаю.
Игорь Семёнович достал ноутбук. Развернул экраном к судье. Нажал на воспроизведение.
В зале повисла тишина.
Бабушка смотрела с экрана. Живая. Настоящая. В своём кресле, в своей квартире. Свет из окна падал на её лицо – морщины, усталые глаза, но взгляд ясный, острый.
«Светочка, если ты это смотришь – значит, нашла тайник. Молодец».
Голос – чёткий, спокойный. Ни тени спутанности.
«Теперь слушай внимательно, я расскажу тебе историю нашей семьи. Мой отец – твой прадед – Илья Петрович Кузнецов. Был купцом второй гильдии в Иркутске. Торговал пушниной, золотом, чаем. Богатый был человек».
Я смотрела на тёток. Валентина сидела неподвижно, лицо белое. Тамара закрыла рот рукой.
Они не знали. Не знали, что бабушка оставила запись.
«В двадцать девятом году началось раскулачивание. Отец понял, что за ним придут. Успел спрятать самое ценное – украшения матери, свой портсигар, золотые монеты. Закопал под домом в деревне. А через неделю его арестовали».
Бабушкин голос звучал ровно. Без дрожи, без запинок. Она рассказывала историю – нашу семейную историю – так, будто готовилась к этому всю жизнь.
«Он погиб в лагере в тридцать третьем. Мать осталась одна с тремя детьми. Я была самая младшая – мне тогда и года не было».
Судья слушала внимательно. Карандаш в руке замер.
«Мать знала про тайник. Но боялась трогать – за золото могли расстрелять. Так и прожила всю жизнь в бедности. Умерла в пятьдесят шестом. Перед смертью рассказала мне».
Пауза. Бабушка на экране вздохнула. Потом продолжила – и голос стал жёстче.
«Дочерям я не доверяю. Они меня не любят – любят только мои квадратные метры. Как только умру – продадут квартиру и передерутся из-за денег. Я это знаю. Я слышала, как они шептались на кухне – делили моё имущество, пока я ещё живая была».
Валентина дёрнулась. Виктор Петрович положил руку ей на плечо – успокойся.
«А ты, Светочка – другая. Ты приезжала ко мне просто так. Ты звонила каждую неделю. Ты помогала с лекарствами и врачами. Не из корысти – из любви. Поэтому всё настоящее – тебе. Береги себя, внучка. И помни меня».
Экран погас.
Тишина.
Судья помолчала. Потом сказала:
– У суда есть вопрос к истцам. Как вы объясните содержание этой записи? Ваша мать говорит связно, логично, называет конкретные даты, имена, суммы. Рассказывает сложную семейную историю с точными деталями. Где здесь признаки недееспособности?
Виктор Петрович встал.
– Ваша честь, мы полагаем, что запись могла быть сделана в момент временного просветления. При деменции такое случается – периоды ясности чередуются с периодами спутанности.
Судья подняла бровь.
– Временное просветление длиной в пятнадцать минут? С детальным изложением событий столетней давности? С точными датами и именами?
Виктор Петрович замолчал.
– Кроме того, – судья открыла другую папку, – у суда есть материалы из уголовного дела, возбуждённого по факту незаконного проникновения в жилище ответчика.
Валентина вздрогнула.
– В этих материалах содержатся показания некоего Фёдора Михайловича Кривошеева, задержанного по подозрению во взломе дома в деревне Малые Вязы – того самого дома, который является предметом спора.
Судья посмотрела на Валентину.
– И в показаниях обвиняемого фигурирует имя истицы – Валентины Сергеевны Морозовой – как организатора преступления.
Валентина вскочила.
– Это ложь! Он врёт! Я не знаю никакого Кривошеева!
– Сядьте, – сказала судья холодно. – У меня есть распечатка переписки между вами и обвиняемым. Он сохранил сообщения.
Она достала лист из папки.
– Цитирую: «Адрес – деревня Малые Вязы, улица Лесная, дом восемь. Ключ под ковриком нету, лезь в окно. Найдёшь что ценное – ещё дам. Потом удали сообщения».
Тишина.
Валентина медленно села. Руки тряслись.
– Ваша честь, – сказал Виктор Петрович слабым голосом, – мы не были осведомлены об этих материалах. Просим перерыв для консультации с доверителем.
Судья посмотрела на часы.
– Перерыв пятнадцать минут.
Она встала и вышла.
***
Я сидела неподвижно. Сердце колотилось, но руки не дрожали.
Игорь Семёнович наклонился ко мне.
– Идёт отлично. Они в панике. Видели лицо Валентины, когда судья зачитала переписку?
– Видела.
– Сейчас они будут думать, как выкрутиться. Но шансов нет. Максимум – попросят мировое соглашение.
– Никакого мирового.
Он кивнул.
– Понял.
Я посмотрела на тёток. Они сидели в углу зала, шептались с адвокатом. Валентина – бледная, губы сжаты. Тамара – глаза красные, вот-вот заплачет.
Мне их не жалко. Они сами это начали.
Через пятнадцать минут судья вернулась.
– Продолжаем. Истец, у вас есть что добавить?
Виктор Петрович встал. Откашлялся.
– Ваша честь. В связи с вновь открывшимися обстоятельствами мои доверители просят суд, – он помолчал, – отложить рассмотрение дела для подготовки дополнительных материалов.
Судья покачала головой.
– Отклонено. Истцы имели достаточно времени для подготовки. Суд готов вынести решение.
– Ваша честь, – Виктор Петрович сделал ещё одну попытку, – возможно, стороны смогут достичь мирового соглашения?
Судья посмотрела на меня.
– Ответчик?
– Нет, – сказала я. – Никакого мирового.
Виктор Петрович сел.
Судья открыла папку. Взяла ручку. Начала писать.
В зале стояла тишина. Только скрип ручки по бумаге.
Я смотрела на бабушкино кольцо на своём пальце. Изумруд поблёскивал в тусклом свете.
Мы почти дошли, бабушка. Ещё немного.
Судья отложила ручку. Подняла голову.
– Встать. Суд выносит решение.
Мы встали.
– По итогам рассмотрения дела суд постановляет: в иске о признании завещания Морозовой Зинаиды Павловны недействительным – отказать.
Я выдохнула. Рядом Игорь Семёнович едва заметно кивнул.
– Суд установил, – продолжала судья, – что на момент составления завещания наследодатель находилась в здравом уме и полностью отдавала отчёт своим действиям. Представленная видеозапись является убедительным доказательством дееспособности. Показания свидетельницы Смирновой суд расценивает как недостоверные – установлено, что указанная свидетельница не проживала по адресу, который она назвала, и не могла наблюдать наследодателя.
Валентина издала какой-то звук – то ли всхлип, то ли стон.
– Заключение психиатра Ковальчука суд также не принимает во внимание, поскольку оно основано исключительно на показаниях заинтересованных лиц и противоречит объективным данным видеозаписи.
Судья сделала паузу. Посмотрела на Валентину.
– Кроме того, суд обращает внимание на материалы уголовного дела о незаконном проникновении в жилище ответчика. Установлено, что истица Морозова Валентина Сергеевна является организатором данного преступления. Это обстоятельство суд расценивает как недобросовестное поведение стороны, направленное на получение преимущества незаконным путём.
Она закрыла папку.
– Завещание Морозовой Зинаиды Павловны остаётся в силе. Материалы уголовного дела переданы в соответствующие органы для решения вопроса о привлечении Морозовой Валентины Сергеевны к ответственности.
Судья встала.
– Заседание окончено.
***
Я вышла из зала на негнущихся ногах.
Коридор. Окна. Серый ноябрьский свет.
Мы выиграли.
Игорь Семёнович догнал меня у выхода.
– Поздравляю. Полная победа.
– Спасибо. Без вас бы не справилась.
– Справились бы. У вас были все козыри. Я просто помог их разложить.
Он пожал мне руку.
– Документы на вступление в наследство можете подавать хоть завтра. Шесть месяцев с момента смерти ещё не прошли – всё по срокам.
– А тётка? Что ей грозит?
– По уголовному делу – организация незаконного проникновения. До трёх лет. Скорее всего – условно, если первый раз. Но судимость останется.
Судимость. Валентина – с судимостью. Она же всю жизнь гордилась своей репутацией, своим положением.
Ну что ж. Сама виновата.
Я вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо.
Снег падал – медленно, красиво. Первый настоящий снегопад.
Бабушка. Мы победили.
***
Домой я ехала на такси. Смотрела в окно, думала.
О бабушке. О прадеде, который спрятал золото под полом и погиб в лагере. О прабабке, которая прожила всю жизнь в страхе. О тётках, которые так ничего и не поняли.
И о себе.
Тридцать два года. Бухгалтер. Одинокая. Ничем не примечательная жизнь.
А теперь – владелица дома в деревне, старинных украшений и швейцарского счёта.
Странно. Ещё два месяца назад я думала, что самое интересное в моей жизни – это квартальные отчёты.
Телефон зазвонил. Незнакомый номер.
Я напряглась. Вспомнила ночной звонок с угрозами.
– Алло?
– Светлана Андреевна? – Женский голос, незнакомый. – Меня зовут Елена, я из банка «Credit Suisse».
Швейцария.
– Слушаю.
– Мы получили ваше письмо и копии документов. Хотели бы обсудить детали доступа к счёту. Вам удобно говорить?
– Да.
– Отлично. Счёт на ваше имя был открыт в тысяча девятьсот девяносто третьем году. Текущий баланс составляет, – она помолчала, – девятьсот сорок две тысячи швейцарских франков.
Я чуть не выронила телефон.
– Сколько?
– Девятьсот сорок две тысячи. Плюс накопленные проценты. Для снятия средств вам необходимо лично посетить наш офис в Цюрихе с оригиналами документов.
Девятьсот сорок две тысячи франков. Это примерно миллион долларов. Или около ста миллионов рублей.
Бабушка. Ты же говорила – «часть». Какая это часть? Сколько ещё было?
– Светлана Андреевна? Вы слышите меня?
– Да. Да, слышу. Я приеду. Скоро.
– Отлично. Я вышлю вам на почту список необходимых документов и инструкции.
– Спасибо.
Я положила трубку.
Руки тряслись.
Сто миллионов рублей. На счёте в Швейцарии. На моё имя.
Бабушка открыла его в девяносто третьем. Тридцать лет назад. Тогда она продала часть монет – «через знакомого, моряка загранплавания».
Сколько же было монет, если на выручку хватило открыть такой счёт?
И что ещё осталось в шкатулке? Серьги, цепочка – их я даже не оценивала.
Голова шла кругом.
Такси остановилось у моего дома. Я расплатилась, вышла.
Снег всё ещё падал. Тихо, мягко.
Я стояла во дворе и смотрела в небо.
Спасибо, бабушка. Спасибо за всё.
***
Вечером позвонила баба Нюра.
– Светка! Ну что, как суд?
– Выиграли. Полностью.
– Ох, слава богу! А Валька твоя?
– Ей грозит судимость. За организацию взлома.
Баба Нюра хихикнула.
– Так ей и надо. Жадность фраера сгубила, как у нас говорят.
– Баба Нюра, спасибо вам. За показания, за помощь. Без вас бы не справились.
– Да ладно тебе. Зинка хорошая была. А ты – в неё.
Она помолчала.
– Ты приедешь-то? В дом? Зимовать он без хозяйки не должен.
– Приеду. Скоро. Хочу ремонт сделать. Восстановить всё как было.
– Вот и молодец. Дом ждёт. И я жду – чаю попить, поговорить. Одной скучно.
– Обязательно, баба Нюра. Скоро увидимся.
Я положила трубку.
Утром я забрала шкатулку из банковской ячейки – теперь можно хранить дома.
Открыла.
Кольцо с изумрудом – на пальце. Серьги с гранатами. Цепочка с кулоном.
Всё, что осталось от прадеда. От прабабки. От бабушки.
Теперь – моё.
Я надела серьги. Посмотрела в зеркало.
Незнакомое лицо. Усталое, но спокойное. И в глазах – что-то новое. Уверенность? Сила?
Я больше не та девочка, которая приезжала к бабушке чаю попить.
Я – наследница. Хранительница семейной истории.
И у меня есть планы.
***
Через неделю я полетела в Цюрих.
Первый раз за границей. Первый раз в самолёте бизнес-класса – решила, могу себе позволить.
Швейцария оказалась именно такой, как на картинках. Горы, озёра, чистые улицы. Всё аккуратное, упорядоченное.
Банк располагался в старинном здании в центре города. Мраморные полы, деревянные панели, тишина.
Меня провели в отдельный кабинет. Менеджер – та самая Елена, русскоязычная – проверила документы, сверила подписи.
– Всё в порядке, – сказала она. – Счёт ваш. Как вы хотите распорядиться средствами?
– Пока не решила. Можно оставить часть здесь?
– Конечно. Многие клиенты так делают. Швейцарские банки – надёжное место для хранения.
Надёжное место. Бабушка тоже так думала – тридцать лет назад.
Я перевела часть денег на российский счёт. Остальное оставила в Швейцарии – на чёрный день, как и хотела бабушка.
Выйдя из банка, я села на скамейку у озера.
Лебеди плавали по воде. Солнце светило – холодное, зимнее, но яркое.
Я смотрела на горы вдали и думала о бабушке. Она никогда не была в Швейцарии. Никогда не видела этого озера, этих гор. Но её деньги – деньги прадеда – лежали здесь тридцать лет.
Ждали меня.
Спасибо, бабушка. Я потрачу их с умом.
***
Через месяц я уволилась с работы.
Начальник удивился. Коллеги – тоже. Светка-бухгалтер, тихая, незаметная – и вдруг увольняется?
Я не объясняла. Сказала – семейные обстоятельства. Они кивали, не понимая.
Квартиру в городе я оставила – пока. Но большую часть времени теперь проводила в Малых Вязах.
Дом преобразился. Новая крыша, новые окна, отремонтированная печка. Я наняла бригаду из Чуны – мужики работали на совесть. К весне дом было не узнать.
Баба Нюра заходила каждый день – проверить, помочь, чаю попить.
– Ишь ты, – говорила она, оглядывая комнаты. – Красота какая. Зинка бы порадовалась.
– Надеюсь.
– А ты тут жить будешь? Насовсем?
– Летом – точно. Зимой – посмотрим. Может, мастерскую открою.
– Какую мастерскую?
– Гончарную. Я в детстве мечтала – лепить из глины. Руками что-то делать.
Баба Нюра кивнула.
– Хорошее дело. Тут глина есть – на речке, за лесом. Хорошая глина, жирная.
Гончарная мастерская в деревне. Звучит как сумасшествие. Но у меня были деньги, было время и было желание.
А ещё – был дом. Мой дом. Бабушкин дом. Прадедов дом.
Здесь всё началось. Здесь всё и продолжится.
***
Весной я открыла мастерскую.
Маленькая пристройка к дому – печь для обжига, гончарный круг, полки для готовых работ.
Первые изделия получились корявыми. Вторые – чуть лучше. К лету я уже делала вполне приличные кружки, тарелки, вазы.
Продавала через интернет – удивительно, но люди покупали. «Ручная работа из сибирской деревни» – звучало экзотично.
Летом приезжали дети из соседних деревень – на мастер-классы. Я учила их лепить, рассказывала про глину, про формы, про цвета. Они слушали, открыв рты.
Баба Нюра смотрела и качала головой.
– Ну ты даёшь, Светка. Из бухгалтерши – в гончары.
– Жизнь меняется, баба Нюра.
– Это да. Меняется.
Она садилась на крыльцо, смотрела на детей, улыбалась.
– Зинка бы порадовалась, – говорила она. – Ох, порадовалась бы.
***
Тётки пропали из моей жизни.
Валентина получила условный срок – два года. Судимость осталась. Я слышала через общих знакомых, что она перестала выходить из дома. Стыдно.
А тот ночной звонок с угрозами так и остался загадкой. Участковый проверил номер – оказался зарегистрирован на какого-то алкоголика из Гореловки, приятеля Федьки. Вызвали, допросили – сказал, что ничего не помнит, был пьяный. Может, Федька попросил перед задержанием. А может, сам решил подзаработать. Так или иначе – больше никто не звонил.
Тамара прислала письмо – через полгода после суда. Длинное, путаное, с извинениями.
«Света, прости нас. Мы не думали, что так выйдет. Валя всегда была главной, а я – за ней. Не хватило смелости сказать «нет». Мама нас любила, я знаю. И ты права – мы не заслужили её доверия. Прости, если сможешь».
Я не ответила.
Может, когда-нибудь. Не сейчас.
Заблокировала обеих – в телефоне, в соцсетях, везде. Не хотела видеть, не хотела слышать.
Они получили своё. Квартиру продали – быстро, как бабушка и предсказывала. Деньги поделили. Потом, слышала, разругались – из-за дачи, из-за каких-то долгов.
Мне было всё равно.
У меня была своя жизнь. Свой дом. Своё дело.
И память о бабушке – живая, тёплая.
***
Прошёл год.
Я сидела на крыльце восстановленного дома. Вечер, закат, тишина.
На пальце – бабушкино кольцо с изумрудом. Я носила его каждый день – не снимая.
За забором возилась в огороде баба Нюра. Где-то кричал петух. Пахло дымом и травой.
Я смотрела на лес вдали и думала о том, как странно складывается жизнь.
Год назад я была бухгалтером. Жила в городе, ходила на работу, не думала ни о чём особенном.
А потом – бабушка умерла. Тётки посмеялись над моим «наследством». Я приехала в эту деревню, нашла тайник под полом.
И всё изменилось.
Теперь я живу здесь – в доме, который построил мой прадед. Делаю посуду из местной глины. Учу детей лепить. Пью чай с бабой Нюрой.
И храню память о семье, которую почти уничтожили – раскулачивание, лагеря, страх. Но не уничтожили до конца.
Мы выжили. Я – здесь. И история продолжается.
Телефон пиликнул. Сообщение от Ирки.
«Свет, как ты там? Давно не писала. Может, приеду в гости летом? Хочу посмотреть твою мастерскую».
Я улыбнулась. Ответила: «Приезжай. Буду рада».
Мы помирились – давно уже. Ирка извинилась, я простила. Люди ошибаются. Главное – уметь прощать.
Не всех, конечно. Но тех, кто заслуживает.
Солнце садилось за лес. Небо окрасилось в розовый и золотой.
Я допила чай. Посмотрела на кольцо.
Спасибо, бабушка.
За дом. За историю. За веру в меня.
Я сдержала слово. И буду хранить его – всегда.
***
Поздно вечером я зашла в дом. Зажгла лампу. Открыла шкатулку – ту самую, из тайника.
Внутри лежали серьги и цепочка. Портсигар я продала – на адвоката, на камеры, на защиту. Не жалею. Он выполнил свою роль.
А эти – останутся. Передам дальше. Когда-нибудь.
Может, дочери. Или внучке. Если будут.
История семьи не должна прерываться.
Я закрыла шкатулку. Убрала на полку.
Потом подошла к окну. За стеклом – темнота, звёзды, силуэты деревьев.
Тишина.
Я дома.