Нотариус поправил очки и откашлялся. Я сидела у стены, подальше от тёток. Валентина – справа, Тамара – слева от его стола. Обе в чёрном, обе с одинаковым выражением лица. Скорбь напополам с нетерпением.
Бабушка умерла две недели назад. Тихо, во сне. Соседка нашла её утром – пришла за солью и увидела через окно. Я не успела приехать. Не успела попрощаться.
– Итак, – нотариус развернул папку. – Завещание Зинаиды Павловны Морозовой, составленное восемнадцатого марта текущего года.
Валентина подалась вперёд. Тамара достала платок – промокнула сухие глаза.
Я смотрела в окно. Там шёл дождь. Мелкий, осенний. Бабушка любила такой дождь. Говорила – он землю умывает.
– Дочери Валентине Сергеевне Морозовой, – нотариус сделал паузу, – завещаю квартиру по адресу улица Ленина, дом четырнадцать, квартира семь.
Валентина кивнула. Едва заметно, но я видела – уголки губ дрогнули. Довольна.
– Дочери Тамаре Сергеевне Климовой – дачный участок с постройками в садовом товариществе «Берёзка», участок номер сорок три.
Тамара сложила платок. Тоже кивнула. Ещё бы – дача хорошая, бабушка там каждое лето проводила.
Нотариус повернулся ко мне.
– Внучке Светлане Андреевне Морозовой завещаю объект недвижимости, расположенный по адресу: Иркутская область, Чунский район, деревня Малые Вязы, улица Лесная, дом восемь.
Я не сразу поняла. Малые Вязы? Это же та деревня, где бабушка родилась. Она рассказывала – уехала оттуда в шестнадцать лет, да так и не вернулась. А дом? Какой дом?
– Простите, – я подняла руку, как в школе. – Что это за объект?
Нотариус заглянул в бумаги.
– Жилой дом, тысяча девятьсот двадцать седьмого года постройки. Общая площадь – пятьдесят два квадратных метра. Земельный участок – двадцать соток.
Валентина фыркнула. Негромко, но я услышала.
– Это который развалюха? – Тамара повернулась к сестре. – Помнишь, мать показывала фотографии? Там же крыша провалилась.
– Сарай, – Валентина пожала плечами. – Натуральный сарай. Ну, Светка, поздравляю с наследством.
Я молчала. В горле застрял комок.
Бабушка оставила тёткам квартиру и дачу. А мне – развалюху в деревне, куда и добраться-то непросто. Почему? Я же приезжала к ней каждый месяц. Я звонила каждую неделю. Я помогала с лекарствами, с врачами, с документами. А они – раз в год на день рождения, и то не всегда.
Нотариус продолжал что-то говорить про сроки оформления, про документы. Я кивала, не слыша. В ушах шумело.
– Светлана Андреевна?
– Да?
– Вот ключи. – Он протянул мне связку. Два ключа на железном кольце. Старые, тяжёлые. – И ещё.
Он достал из папки запечатанный конверт.
– Зинаида Павловна просила передать вам лично. После оглашения завещания.
Я взяла конверт. На нём – бабушкин почерк. Неровный, дрожащий. «Светочке».
– Спасибо, – сказала я.
Валентина уже стояла у двери. Тамара застёгивала пальто.
– Ну что, сестра, – Валентина достала телефон, – надо риелтора вызывать. Квартиру продавать будем или сдавать?
– Продавать. Зачем нам две квартиры в этом городе?
Они вышли, даже не попрощавшись. Дверь хлопнула.
Нотариус посмотрел на меня с чем-то похожим на сочувствие.
– Если будут вопросы – звоните.
Я кивнула и пошла к выходу. Конверт жёг руки.
***
Домой я не поехала. Зашла в кафе на углу, заказала чай и села у окна. Дождь не прекращался. Капли ползли по стеклу, сливаясь в ручейки.
Я достала конверт. Повертела в руках. Бумага плотная, пожелтевшая. Бабушка явно хранила его давно.
Надорвала край. Внутри – сложенный лист. Тот же дрожащий почерк.
«Светочка, если ты это читаешь – значит, меня уже нет. Не плачь. Я прожила долгую жизнь, и последние годы были хорошими. Благодаря тебе.
Ты одна меня навещала. Ты одна приезжала не за квартирой, а просто так – чаю попить, поговорить. Дочки мои давно забыли, что у них есть мать. Вспоминали только когда деньги нужны были или справка какая.
Я оставила тебе дом в Малых Вязах. Знаю, ты сейчас думаешь – зачем мне эта развалюха? Но ты съезди, Светочка. Обязательно съезди. Дом старый, но крепкий – сруб из лиственницы, такой ещё сто лет простоит. А главное – загляни под пол в дальнем углу, где печка стояла. Там есть кое-что важное.
Я не могла сказать тебе при жизни. Боялась. Всю жизнь боялась. Но тебе – доверяю. Ты не продашь, не проболтаешься.
Дочерям не говори ничего. Они своё получили, и хватит с них. Квартиру продадут через месяц – вот увидишь. Им деньги нужны, а не память обо мне.
Прости, что не сказала раньше. Береги себя.
Твоя бабушка Зина.»
Я перечитала письмо трижды. Руки дрожали.
Под пол? В дальнем углу? Что там может быть?
Официантка принесла чай. Я машинально взяла чашку, обожгла губы, поставила обратно.
Бабушка что-то спрятала. Что-то настолько важное, что не решилась рассказать при жизни. И оставила это мне – не дочерям.
Я достала телефон. Открыла карту. Малые Вязы – шесть часов от города. Сначала электричка до Чуны, потом автобус. Или машину взять напрокат?
Нет, сначала нужно успокоиться. Выпить чай. Подумать.
Я сделала глоток. Пальцы всё ещё не слушались.
Что ты там спрятала, бабушка?
***
Через три дня я ехала по разбитой грунтовке в сторону Малых Вязов. Машину арендовала – старенькую, но надёжную «Ниву». Другая бы тут не прошла.
Деревня оказалась маленькой. Два десятка домов, половина заброшенных. Магазина нет, только автолавка по вторникам и пятницам. Люди – в основном старики. Молодёжь давно уехала в город.
Улица Лесная – крайняя. Дом номер восемь стоял на отшибе, у самого леса. Забор покосился, калитка висела на одной петле. Но сам дом – я даже удивилась – выглядел крепко. Стены почернели от времени, но брёвна целые, не гнилые. Крыша просела, но не провалилась. Окна заколочены досками, зато целы.
Я остановилась у калитки. Постояла, глядя на дом.
Здесь родилась моя бабушка. Здесь прошло её детство. Отсюда она уехала в шестнадцать лет – и больше никогда не возвращалась.
Почему?
Достала ключи. Замок на двери заржавел, но поддался. Дверь открылась с протяжным скрипом.
Внутри пахло старым деревом и пылью. Свет падал сквозь щели в досках, которыми были забиты окна. Я включила фонарик на телефоне.
Две комнаты. Печка в углу – облупившаяся, с треснувшей кладкой. Кухня с ржавой раковиной и деревянным столом. Мебель вся покрыта толстым слоем пыли.
Я прошла в дальнюю комнату. Там, где печка стояла – бабушка писала. Вот она, в углу. Большая, русская. Давно не топлена.
Пол под ногами скрипел. Доски рассохлись, между ними – щели. В некоторых местах прогнили насквозь.
Я присела на корточки. Посветила фонариком.
Дальний угол. Где печка.
Одна половица выглядела иначе. Чуть светлее остальных. Будто её меняли недавно. Ну, относительно недавно – лет двадцать, может, тридцать назад.
Я потянула за край. Доска поддалась легко – не прибита. Под ней – темнота.
Сердце забилось чаще.
Я опустила руку вниз. Пальцы коснулись чего-то холодного, металлического.
Вытащила.
Жестяная коробка из-под чая. Красная, с золотыми буквами. «Индийский». Такие были в советское время – я видела у бабушки на кухне.
Коробка оказалась тяжёлой. Внутри что-то звякнуло.
Я села прямо на пыльный пол. Сердце колотилось так, что едва открыла крышку.
Внутри лежала шкатулка. Деревянная, тёмная, с резным узором на крышке. Рядом – стопка пожелтевших бумаг, перетянутых бечёвкой. И маленькая флешка с запиской: «Здесь я всё объяснила. На случай если письмо потеряется».
Я открыла шкатулку.
И замерла.
Золото. Настоящее золото. Серьги с красными камнями. Кольцо с крупным зелёным камнем – изумруд? Тонкая цепочка с кулоном. И мужской портсигар – массивный, с гравировкой.
Я взяла портсигар. На крышке – буквы «И.П.К.» и дата: «1913».
Тысяча девятьсот тринадцатый год. Сто с лишним лет назад.
Откуда у бабушки такое?
Ладони стали влажными. Я положила портсигар обратно, взяла бумаги. Развязала бечёвку.
Первый лист – какой-то договор. На иностранном языке. Немецкий? Нет, похоже на французский. Или вот – я присмотрелась. Название банка: «Credit Suisse». Швейцария.
Документы на банковский счёт. В Швейцарии.
Я пролистала бумаги. Номер счёта. Инструкция по доступу. Нотариально заверенные копии паспорта – бабушкиного и моего.
Как? Когда она успела?
Я вспомнила. Три года назад бабушка попросила мой паспорт – якобы для какой-то социальной выплаты. Я дала, не задумываясь. Она вернула через неделю.
Значит, тогда.
Я сидела на пыльном полу в заброшенном доме, держа в руках документы на швейцарский счёт. В шкатулке рядом – золотые украшения, которым больше ста лет. А за окном – серое осеннее небо и тишина брошенной деревни.
Что ты натворила, бабушка?
***
Я просидела на полу, наверное, час. Может, больше. Перечитывала документы, разглядывала украшения, пыталась понять.
Потом достала телефон. Связь была слабая, но сообщение отправить удалось.
Набрала Ирку – лучшую подругу ещё со школы.
«Позвони, когда сможешь. Срочно».
Через десять минут телефон зазвонил.
– Светка, что случилось? – Иркин голос звучал встревоженно.
– Ир, ты не поверишь. – Я сама не узнавала свой голос. – Я нашла.
– Что нашла?
– Бабушкин тайник. Под полом в её доме. Там золото, Ира. Украшения старинные. И ещё какие-то документы.
– Золото? В смысле – настоящее?
– Да. Кольца, серьги, портсигар. Им больше ста лет, я по гравировке поняла.
– Обалдеть. – Ирка помолчала. – И что ты собираешься делать?
– Не знаю ещё. Надо разобраться. Но ты никому не говори, ладно? Пока я не пойму, что это всё значит.
– Конечно, не скажу. Светка, ты как вообще? Голос у тебя странный.
– Нормально. Просто в шоке немного.
– Ещё бы. Ладно, держи меня в курсе. И осторожнее там.
– Буду.
Я положила трубку. Потом аккуратно сложила всё обратно в жестяную коробку. Забрала с собой. В доме оставлять нельзя – дверь-то на одном замке.
Вышла на крыльцо. Огляделась.
Соседний участок был таким же заброшенным, но чуть дальше по улице виднелся ухоженный дом с дымком из трубы. Значит, тут кто-то живёт.
Я заперла дверь, села в машину. Коробку положила на заднее сиденье, накрыла курткой.
И тут телефон зазвонил снова.
Номер незнакомый. Нет, погоди – знакомый. Тётка Валентина.
Я нажала на приём.
– Алло?
– Свет, привет. – Голос Валентины был непривычно мягким. Елейным даже. – Как дела?
– Нормально. А что?
– Да вот, думаем с Тамарой, ты же в деревню эту ездила, да? В Малые Вязы?
Откуда она знает? Я никому не говорила.
– Ездила. А что?
– И как там домик? Совсем развалюха?
– Ну, крыша просела. Но сруб крепкий вроде.
– Угу, угу. – Валентина помолчала. – Слушай, Свет. Мы тут с Тамарой посовещались. Может, выкупим у тебя этот дом? Ну, по-родственному. Участок-то неплохой там, двадцать соток. Тысяч триста дадим, а?
Триста тысяч. За дом с участком в двадцать соток. Смешно.
– Я подумаю, – сказала я.
– Подумай, подумай. Только недолго, ладно? А то мы уже планы строим.
– Какие планы?
– Ну, участок освоить. Может, гостевой дом построить. Сейчас же модно – экотуризм всякий.
Гостевой дом. В деревне, где живут три с половиной старика. Валентина, ты серьёзно?
– Я перезвоню, – сказала я и нажала отбой.
Потом долго сидела, глядя на экран телефона.
Откуда Валентина узнала, что я ездила в деревню?
Ирка. Я же ей звонила полчаса назад. А Иркин муж Витька работает с двоюродным братом Валентины. Каждый день в одном офисе сидят.
Ирка рассказала Витьке. Витька – брату. Брат – Валентине. Полчаса – и вся родня в курсе.
Ирка проболталась.
Я ей доверяла. Просила никому не говорить. А она – мужу. А муж – сестре. А сестра – Валентине.
Цепочка. Обычная семейная цепочка.
Но подожди. Валентина не сказала про золото. Только про дом и участок. Значит, Ирка не рассказала всего? Или просто время ещё не прошло?
Я завела машину. Пора ехать.
Коробку с золотом я положила под сиденье. Так надёжнее.
Всю дорогу домой я думала. Откуда у бабушки швейцарский счёт? Откуда украшения столетней давности? И почему она всю жизнь боялась об этом говорить?
В письме она написала: «Всю жизнь боялась».
Чего?
Бабушка родилась в тридцать восьмом году. Значит, её родители – мои прадед и прабабка – жили ещё до революции. В те времена, когда люди могли владеть золотом легально.
Но потом была революция. Раскулачивание. Репрессии.
Если прадед был зажиточным – его могли раскулачить. Отобрать всё. Сослать в лагерь.
И если он успел спрятать ценности до того, как за ним пришли, то вот оно – объяснение.
Я начинала понимать.
Бабушка знала про тайник. Всю жизнь. Но молчала – потому что боялась. В советское время за такое могли посадить. Золото, валюта, связи с заграницей – это была статья.
А в девяностые, когда стало можно, – открыла счёт в Швейцарии. Помог знакомый, бывший моряк загранплавания – у него были связи. Перевела часть денег. Для меня.
Почему для меня, а не для дочерей?
Потому что дочери – жадные. Бабушка это видела. Знала, что они всё продадут и поделят. А потом разругаются – как и случилось после её смерти.
А я – приезжала. Просто так. Чаю попить, поговорить.
Слёзы текли по щекам. Я не вытирала – руки были на руле.
Спасибо, бабушка. Спасибо, что доверяла.
Я сохраню твою тайну. Обещаю.
***
Прошла неделя.
Я никому больше не рассказывала про находку. Даже Ирке – особенно Ирке. Достаточно того, что она уже наболтала.
Украшения и документы спрятала дома, в старом чемодане на антресолях. Не лучшее место, но пока сойдёт.
Флешку вставила в ноутбук. Там оказался один файл – видеозапись. Бабушка сидела в кресле, в своей квартире. Та самая квартира, которую тётки теперь продают.
Она говорила чётко, спокойно. Иногда улыбалась.
«Светочка, если ты это смотришь – значит, нашла тайник. Молодец. Теперь слушай внимательно, я расскажу тебе историю нашей семьи.
Мой отец – твой прадед – Илья Петрович Кузнецов. Был купцом второй гильдии в Иркутске. Торговал пушниной, золотом, чаем. Богатый был человек. Дом в городе, два магазина, земля в деревне.
В двадцать девятом году началось раскулачивание. Отец понял, что за ним придут. Успел спрятать самое ценное – украшения матери, свой портсигар, золотые монеты. Закопал под домом в деревне. А через неделю его арестовали.
Он погиб в лагере в тридцать третьем. Мать осталась одна с тремя детьми. Я была самая младшая – мне тогда и года не было.
Мать знала про тайник. Но боялась трогать – за золото могли расстрелять. Так и прожила всю жизнь в бедности. Умерла в пятьдесят шестом.
Перед смертью рассказала мне. Показала, где копать. Я достала – и спрятала обратно. Тоже боялась. Всю жизнь боялась.
В девяностые стало легче. Я продала часть монет – через знакомого, моряка загранплавания. Он помог открыть счёт в Швейцарии. На твоё имя, Светочка. На чёрный день.
Дочерям я не доверяю. Они меня не любят – любят только мои квадратные метры. Как только умру – продадут квартиру и передерутся из-за денег. Я это знаю.
А ты – другая. Ты приезжала ко мне просто так. Ты звонила каждую неделю. Ты помогала с лекарствами и врачами. Не из корысти – из любви.
Поэтому всё настоящее – тебе.
Береги себя, внучка. И помни меня.»
Запись закончилась. Экран почернел.
Я сидела перед ноутбуком и плакала.
Прадед Илья Петрович. Купец второй гильдии. Раскулачен. Погиб в лагере.
А его портсигар – с инициалами «И.П.К.» – лежит у меня в чемодане на антресолях.
Сто лет прошло. Почти сто лет.
И вот – я.
Я вытерла слёзы. Пересмотрела запись ещё раз. Обратила внимание на дату в углу экрана – бабушка записала это за три месяца до смерти. Выглядела бодрой, говорила чётко. Никакой деменции – полный ясный ум.
Это важно. Если тётки попытаются оспорить завещание – у меня есть доказательство.
Но они ведь не знают про эту запись. Не знают про тайник. Не знают ни о чём.
Или уже знают?
Телефон зазвонил. Валентина.
– Свет, ты подумала?
– Насчёт чего?
– Насчёт дома. Триста тысяч – хорошие деньги. Забирай и не думай.
– Я не готова пока.
– Чего тянуть-то? Там же развалюха. Ты сама видела.
– Дом крепкий. Сруб хороший. Может, восстановлю.
Пауза. Долгая.
– Восстановишь? – голос Валентины изменился. Стал жёстче. – Ты серьёзно? Там ни газа, ни воды нормальной. Кому он нужен?
– Мне.
– Света, не дури. Продай – и дело с концом. Четыреста дадим, последнее слово.
Четыреста. Только что было триста.
– Почему вам так нужен этот дом? – спросила я.
– Да не нужен он нам! Просто участок хороший. Место красивое. Может, внукам оставим.
– Каким внукам? У тебя дети ещё не женаты.
Валентина замолчала. Потом сказала – холодно, отчётливо:
– Света. Ты пожалеешь.
И повесила трубку.
Я сидела с телефоном в руке. Сердце колотилось.
Они что-то знают. Или подозревают. Иначе зачем им этот дом?
Ирка. Проклятая болтливая Ирка. Рассказала про золото. Точно рассказала.
Я набрала её номер.
– Ир, привет.
– О, Светка! Ну что, разобралась с находкой?
– Почти. Слушай, ты мужу рассказывала? Про то, что я нашла?
Пауза.
– Ну, – Ирка замялась. – Немного. Он спросил, чего ты звонила с таким голосом. Я и сказала – мол, бабушкино наследство, какие-то старые вещи нашла.
– Какие вещи?
– Ну, украшения. Ты же сама говорила.
Говорила. Точно. Сама виновата.
– Ир, ты больше никому не рассказывай, ладно? Это важно.
– Да я и так больше никому! Только Витьке.
А Витька – всем остальным. Чудесно.
– Ладно, пока.
Я бросила телефон на диван.
Они знают. Тётки знают, что я нашла что-то ценное. Пока не знают, что именно – но догадываются.
Поэтому и рвутся купить дом. Надеются, что там ещё что-то осталось.
А может, хотят забрать себе то, что я уже нашла.
Но как? Это же моё. Бабушка оставила мне. В завещании чёрным по белому.
Хотя – дом мой, но я пока не вступила в наследство официально. Это занимает полгода. Шесть месяцев, в течение которых всё может измениться.
Тётки могут оспорить завещание. Сказать, что бабушка была не в себе. Найти каких-нибудь свидетелей.
Но у меня есть видео. Бабушка – в ясном уме, говорит чётко, рассуждает логично. Это доказательство.
Нужно сохранить копию. Несколько копий. На разных носителях. В облаке.
Я сделала. Загрузила на три разных сервиса. Сохранила на двух флешках. Одну положила в чемодан к украшениям, другую отдала соседке Марье Степановне – она старенькая, но надёжная. Сказала – документы важные, пусть полежат.
Марья Степановна не спрашивала лишнего. Просто кивнула и убрала в сервант.
Хороший человек. Редкость по нынешним временам.
Вечером я сидела на кухне и смотрела на украшения. Разложила их на столе, под лампой.
Серьги – тонкая работа, золото высокой пробы. Камни – похоже на гранаты. Рубины были бы ярче.
Кольцо – массивное, но изящное. Камень – точно изумруд. Крупный, чистый. Такой стоит целое состояние.
Цепочка с кулоном – кулон в форме капли. Внутри – маленький бриллиант.
А портсигар – отдельный разговор. Золото, гравировка, инициалы. Штучная работа начала века. Такие вещи на аукционах уходят за миллионы.
Миллионы.
Я – тридцатидвухлетняя бухгалтер из небольшого города – сижу на кухне и держу в руках вещи стоимостью в миллионы рублей.
И это не считая швейцарского счёта, на который бабушка перевела «часть». Какую часть? Сколько там денег?
Голова шла кругом.
Я убрала украшения обратно в шкатулку. Завтра нужно узнать точнее. Найти антиквара, оценщика. Понять, с чем имею дело.
И быть осторожной. Очень осторожной.
Тётки уже показали, что готовы на многое ради денег. Если узнают правду – не отстанут.
А правда – стоит того, чтобы за неё бороться.
***
На следующий день я пошла к антиквару. Нашла через интернет – старый магазинчик в центре города, хорошие отзывы. Взяла с собой только портсигар – показывать всё сразу не хотела.
Антиквар оказался пожилым мужчиной в очках и вязаной жилетке. Звали его Аркадий Львович. Он долго крутил портсигар в руках, разглядывал через лупу, цокал языком.
– Откуда у вас это?
– От бабушки досталось. В наследство.
– Понятно. – Он ещё раз посмотрел на гравировку. – И.П.К. Знаете, кто это?
– Прадед. Илья Петрович Кузнецов. Купец был в Иркутске.
– Кузнецов, Кузнецов, – Аркадий Львович задумался. – Не припоминаю. Но работа – определённо сибирская. И определённо начала века. Видите клеймо?
Он показал мне крошечный значок на внутренней стороне крышки.
– Это клеймо мастера. Сейчас посмотрю в каталоге.
Он ушёл в заднюю комнату. Вернулся через десять минут с толстой книгой.
– Вот. Семён Абрамович Гольдберг. Ювелир из Иркутска. Работал с тысяча восемьсот девяносто второго по тысяча девятьсот восемнадцатый год. Очень известный мастер в своё время. Его работы – редкость.
– И сколько это может стоить?
Аркадий Львович снял очки. Посмотрел на меня внимательно.
– Вы продавать хотите?
– Пока не знаю. Просто хочу понять.
– Понять. – Он помолчал. – На аукционе такая вещь может уйти за полтора-два миллиона рублей. Если повезёт с покупателем – и за три.
Три миллиона. За один портсигар.
– А если я захочу продать?
– Могу взять на комиссию. Или найти покупателя напрямую. Двадцать процентов – моя доля.
– Я подумаю.
– Подумайте. – Он вернул мне портсигар. – И если есть что-то ещё – приносите. Посмотрю, оценю. Без обязательств.
Я вышла из магазина. В кармане – портсигар стоимостью в несколько миллионов.
А дома – ещё кольцо, серьги, цепочка. И документы на швейцарский счёт.
Сколько же там всего? Сколько стоит моё наследство?
И как мне его сохранить?
Телефон зазвонил. Опять незнакомый номер.
– Алло?
– Светлана Андреевна? – Мужской голос, официальный. – Вас беспокоит Виктор Петрович Самойлов, адвокат.
– Слушаю.
– Я представляю интересы вашей тёти, Валентины Сергеевны Морозовой. Она просила передать, что готова обсудить с вами условия мирного урегулирования вопроса о наследстве.
– Какого урегулирования? Завещание оглашено. Всё законно.
– Видите ли, Светлана Андреевна, ваша тётя считает, что её мать – ваша бабушка – в момент составления завещания находилась в состоянии, которое не позволяло ей адекватно оценивать свои действия.
Недееспособность. Вот оно. Началось.
– Это неправда, – сказала я. – Бабушка была в полном уме до самой смерти.
– Это предстоит доказать в суде. Но мы надеемся на мирное решение. Валентина Сергеевна предлагает вам пятьсот тысяч рублей в обмен на отказ от дома в деревне Малые Вязы.
– Пятьсот тысяч?
– Да. И мы не будем подавать иск.
Я рассмеялась. Не сдержалась – просто рассмеялась в трубку.
– Виктор Петрович, передайте моей тёте: дом не продаётся. Ни за пятьсот тысяч, ни за миллион. И если она подаст иск – я буду защищаться. У меня есть доказательства того, что бабушка была полностью дееспособна.
– Какие доказательства?
– Это вы узнаете в суде. Если до него дойдёт.
Я нажала отбой.
Руки тряслись. Но не от страха – от злости.
Пятьсот тысяч. За дом, в котором спрятаны сокровища на миллионы. Они что, совсем меня за дуру держат?
Хотя – откуда им знать про сокровища? Ирка сказала только про «какие-то украшения». Они могут думать, что это бижутерия. Что я преувеличиваю.
Но тогда зачем им так нужен этот дом?
Участок. Двадцать соток земли. В глуши, без коммуникаций – но земля.
Нет. Не сходится. За участок в такой глуши не предлагают полмиллиона.
Они знают больше, чем показывают. Или подозревают.
Мне нужен адвокат. Свой адвокат. Хороший.
И деньги. На адвоката нужны деньги.
Портсигар.
Три миллиона – если повезёт. Минус двадцать процентов антиквару. Всё равно больше двух.
Хватит и на адвоката, и на ремонт дома, и на камеры наблюдения – мало ли.
Решено.
Я развернулась и пошла обратно к Аркадию Львовичу.
***
Через два дня портсигар ушёл с аукциона за миллион восемьсот тысяч рублей. Минус комиссия – у меня осталось миллион четыреста сорок.
Я перевела деньги на новый счёт. Специально открыла – отдельно от основного. Так надёжнее.
И наняла адвоката. Игорь Семёнович Ракитин – рекомендовали знакомые. Говорили, что матёрый, хватка бульдожья. То, что нужно.
При первой встрече он долго слушал. Не перебивал. Задавал уточняющие вопросы. Потом сказал:
– Ситуация понятная. Родственники хотят оспорить завещание через признание наследодателя недееспособным. Классическая схема.
– И что мне делать?
– Собирать доказательства. Видеозапись, которую вы упомянули, – это хорошо. Очень хорошо. Но нужно ещё.
– Что ещё?
– Медицинские документы. Справки от врачей, у которых наблюдалась ваша бабушка. Показания свидетелей – соседей, знакомых. Людей, которые общались с ней незадолго до смерти и могут подтвердить, что она была в здравом уме.
– Понятно. Я соберу.
– И ещё, – он посмотрел на меня внимательно. – Вы сказали, что в доме нашли ценности. Украшения, документы. Они сейчас где?
– Дома. В чемодане.
– Плохо. – Он покачал головой. – Если тётки серьёзно настроены – могут организовать кражу. Или сами заявятся. Формально дом-то пока ничей – вы в наследство ещё не вступили.
– И что делать?
– Банковская ячейка. Положите всё туда. Документы, украшения, всё ценное.
– Хорошо.
– И установите камеры в доме. В том, деревенском. Если они попытаются туда проникнуть – у вас будут доказательства.
Камеры. Я об этом уже думала.
– Сколько это будет стоить? – спросила я.
– Камеры – тысяч пятьдесят, если хорошие. С записью на облако. Установка – ещё двадцать.
– А ваши услуги?
– Аванс – сто тысяч. Остальное – по результату. Если выиграем – ещё двести. Если проиграем – ничего.
Триста тысяч за адвоката. Семьдесят за камеры. Банковская ячейка – тысяч десять в год.
У меня миллион четыреста. Хватит.
– Договорились, – сказала я.
Мы пожали руки.
Выйдя от адвоката, я сразу поехала в банк. Арендовала ячейку. Положила туда шкатулку с украшениями и документы на швейцарский счёт. Флешку с видео оставила себе – копии и так везде.
Потом заказала камеры. Договорилась на установку через неделю – раньше мастер не мог.
А пока – нужно съездить в деревню. Проверить дом. И поговорить с соседями – вдруг кто-то помнит бабушку, сможет быть свидетелем.
Я собрала сумку и села в машину.
Малые Вязы ждали.
***
В деревню я приехала к вечеру. Солнце уже садилось, небо розовело над лесом.
Дом стоял как прежде – тёмный, молчаливый. Только что-то было не так.
Я вышла из машины. Огляделась.
Калитка. Когда я уезжала – она висела на одной петле, полуоткрытая. А сейчас – прикрыта. И следы на земле – свежие. Кто-то приходил.
Сердце застучало быстрее.
Я подошла к двери. Замок на месте. Но погодите – я же его заперла, а сейчас он, нет, заперт. Всё в порядке.
Но следы. Кто-то точно был здесь.
– Эй! – раздался голос сбоку. – Ты Зинкина внучка, что ли?
Я обернулась. У забора соседнего участка стояла старушка. Маленькая, сухонькая, в телогрейке и резиновых сапогах.
– Да, – сказала я. – Светлана. А вы?
– Анна Фёдоровна. Баба Нюра все зовут. Я тут рядом живу, вон тот дом.
Она показала на ухоженный домик с дымком из трубы – тот самый, который я заметила в прошлый раз.
– Очень приятно.
– И мне. – Баба Нюра подошла ближе. – Зинку-то я хорошо помню. Девчонкой ещё была, когда уезжала. Жалко её. Хорошая была женщина.
– Спасибо.
– А ты чего приехала? Дом продавать будешь?
– Нет. Восстановить хочу.
Баба Нюра присвистнула.
– Ишь ты. Молодец. Дом хороший, крепкий. Дед твой – Зинкин отец – на совесть строил. Лиственница, она вечная.
Дед. Прадед, если точнее. Илья Петрович Кузнецов.
– Вы его помните? – спросила я.
– Его – нет. Я молодая была, когда его забрали. А вот бабку твою помню – Марию Ивановну. Тихая была женщина. Всё молилась. До самой смерти молилась.
Прабабушка. Та, которая знала про тайник, но боялась трогать.
– Скажите, – я понизила голос, – тут кто-нибудь приходил? Пока меня не было?
Баба Нюра нахмурилась.
– Приходил. Вчера. Федька Кривой из Гореловки.
– Кто это?
– Алкаш местный. Руки-ноги есть, голова пустая. Шастает по деревням, ищет чего украсть. Я его ещё по молодости помню – всё тащил, что плохо лежит.
– И что он тут делал?
– А я его спросила. Говорит – тётка Валя попросила за домом присмотреть. Какая ещё тётка Валя, говорю? А он – из города, говорит, твоя родственница. – Баба Нюра прищурилась. – Валька-то сама не приехала, умная. Знает, что я её в лицо знаю – сразу бы тебе сказала. Федьку прислала, думала – не признаю. А я его ещё по молодости помню, он у нас в клубе полы воровал.
Она хихикнула.
Валентина. Тётка Валентина.
Значит, уже наняла кого-то.
– Он внутрь заходил?
– Не знаю. Я отошла на огород, а когда вернулась – его уже не было. Но вроде замок целый.
Я посмотрела на дверь. Замок действительно целый. Может, не успел? Или не нашёл, чем открыть?
– Спасибо, баба Нюра. Вы мне очень помогли.
– Да чего там. – Она махнула рукой. – Ты, это, осторожнее. Федька – он дурной. Если что – кричи, я услышу.
– Хорошо.
Я открыла дверь и вошла в дом.
Внутри всё было как прежде. Пыль, тишина, скрип половиц. Тайник я проверила – пустой, конечно, я же всё забрала.
Но кто-то мог искать. Федька этот – или кто-то другой.
Нужны камеры. Срочно.
Я позвонила мастеру. Договорилась на послезавтра – приедет, установит. А пока – что делать?
Остаться ночевать? Страшновато. Одна, в глуши, без связи толком.
Но если уеду – они могут вернуться.
Решила – останусь. Забаррикадирую дверь чем-нибудь. Фонарик есть, нож кухонный есть. Справлюсь.
Я разожгла печку – благо дрова нашлись во дворе, под навесом. Пока топила – дом прогрелся, стало уютнее. Заварила чай на старом чайнике. Нашла в сумке бутерброды, которые взяла с собой.
Сидела у печки, смотрела на огонь. Думала.
Бабушка жила здесь до шестнадцати лет. Ходила в школу за пять километров. Помогала матери по хозяйству. И всё это время под полом лежало золото, о котором она знала, но которого боялась касаться.
Какая жизнь. Какая странная, тяжёлая, советская жизнь.
И вот теперь – я. Сижу в том же доме. Почти сто лет спустя. И тоже боюсь – только уже не власти, а родных.
Смешно. Или грустно.
Я задремала у печки. Проснулась от звука – что-то стукнуло снаружи.
Сердце подпрыгнуло.
Я встала. Подошла к окну. Отодвинула доску – там была щель, можно выглянуть.
Темнота. Луна. Силуэт дерева.
И человек. Кто-то стоял у калитки.
Потом повернулся и ушёл.
Я стояла у окна, пока не начали затекать ноги. Человек не вернулся.
Кто это был? Федька? Кто-то ещё?
До утра я не сомкнула глаз.
***
Утром позвонила Ирка. Я не стала отвечать.
Потом позвонила Валентина. Тоже не ответила.
Потом пришло сообщение от адвоката: «Они подали иск. Готовьтесь к суду».
Я сидела на крыльце дома, смотрела на лес. Где-то кричала сойка. Пахло дымом и мокрой землёй.
Суд. Значит, суд.
Ну что ж. Повоюем.
Я достала телефон. Записала голосовое сообщение бабе Нюре – попросила, если увидит Федьку снова, сразу звонить. Она обещала.
Потом поехала в город. По дороге думала.
У меня есть видео. Есть справки из поликлиники. Есть показания соседки, которая видела Федьку. Скоро будут камеры в доме.
У них – только жадность и наглость.
Посмотрим, чего хватит надольше.
Бабушка доверила мне тайну. Доверила наследство. Доверила память о семье.
Я не подведу.
Никогда.
Вторая часть на доп.редактуре для платформы дзен, скоро опубликую.