Убийство князя Андрея Боголюбского было детально описано ещё в летописях. Такие подробные вставки в тексте, выдающие свидетельство очевидцев, не так уж часты, и потому особенно интересны. Относительно недавно (в 2015 году) эти сведения были дополнены вновь открытым граффити XII века на одной из апсид Спасо-Преображенского собора в Переславле-Залесском, которое содержит поимённый список убийц князя. Это граффити – не только один из древнейших памятников эпиграфики Суздальской земли, но и самое раннее из известных на Руси церковных проклятий в адрес государственных преступников. По летописям в убийстве участвовало двадцать заговорщиков, включая жену князя, поимённо, благодаря граффити, теперь известно уже одиннадцать из них: Пётр Фралович, зять боярина Кучка – глава заговора, его шурин Яким Кучкович, ключник князя Анбал Ясин, а также Ефрем Моизич, Добрыня Микитич, Микита, Пётр Иванкович, Фролец, Мирошка, Петрко, Стырята и ещё одно имя, от которого сохранился только слог «ур».
Непосредственным поводом к убийству послужила казнь Андреем Боголюбским одного из бояр Кучковичей. Брат казнённого, Яким, говорил своим будущим сообщникам: «День того казнил, а нас заутра; а промыслим о князе сем». «Промышление о князе» состоялось 28 июня 1174 года в Боголюбове, в канун праздника святых апостолов Петра и Павла, в доме Петра Фраловича, который собрал заговорщиков под предлогом празднования своих именин. Злоумышленники отправились ночью в княжий замок. Ключник Анбал заранее вынес из спальни своего господина меч святого Бориса, так что старый уже князь предстал перед своими убийцами не только один, спросонья, но и без оружия. Тем не менее, он долго боролся за свою жизнь, и в ночной суматохе заговорщики случайно убили одного из своих, а с князем смогли покончить только со второго раза (им пришлось вернуться, когда они услышали его стоны).
Примечательно, что убийцы так боялись своей жертвы, что перед тем как вломиться в спальню, спустились в погреб и подкрепили себя крепким мёдом. Не менее интересно и то, что происходило в Боголюбове и во всей Суздальской земле сразу после убийства князя. Произошёл крупный мятеж. Кроме княжьего замка в Боголюбове разграблению подверглись дворы и дома Андреевых посадников и тиунов по городам. Истерзанное тело самого князя было брошено в огород на «съедение псам», и долго не находилось человека, который бы убрал тело. Лишь один из княжьих слуг, Кузмище, чьё прозвище Киянин выдаёт в нём южанина, накрыл тело ковром и отнёс в притвор церкви (в сам храм его не пустили). И только спустя шесть дней после убийства общее остервенение улеглось, и тело князя было наконец-то отнесено в Володимерь, отпето и погребено в построенной им самим Златоверхой церкви.
Мятеж понемногу прекратился, но смута в Суздальской земле только начиналась. Бояре старших городов понимали, что теперь, без их сильного князя многие русские, да и не только русские, земли захотят взыскать свои обиды, и поспешили призвать к себе в князья кого-то из оставшихся в живых потомков Юрия Долгорукого (о чём пойдет речь позже).
Когда речь заходит о политических убийствах, часто советуют задать вопрос «кому выгодно?». Но в случае с убийством князя Андрея Боголюбского уместнее было бы спросить «кому не выгодно?», потому что выгодно, кажется, было почти всем. От тяжёлой руки суздальского самовластца устали очень многие, не только те, кто его убивали, но и все те, кто равнодушно или радостно воспринял весть о его убийстве. Традиционно считается, что князь Андрей пал жертвой боярского заговора, потому что аристократия Суздальской земли была недовольна неслыханным усилением княжеской власти. При таком взгляде за драмой отношений отдельных лиц проглядывает некий объективный исторический процесс, в данном случае борьба между разными тенденциями политического развития. В то же время богатство материала позволяет освободиться от пут исторических обобщений и оттенить именно субъективное и человеческое.
Яким Фралович и Пётр Кучкович мстили за своего погубленного родича. Отчество Петра в надписи на стене собора и в некоторых редакциях летописей написано через «ц» (Куцкович), а цоканье – характерная черта языка древних новгородцев. Боярин Кучко позднее стал одним из героев сказаний об основании Москвы. В этих сказаниях князь Юрий Долгорукий казнит Кучка за какую-то провинность, забирает его земли и основывает там город Москву. В ту эпоху Москва замыкала юго-западную границу Суздальской земли со стороны Рязани, Чернигова и Смоленска. А уже к северо-западу от неё по верхнему течению Волги шли новгородские владения. Во второй половине XII века суздальским князьям удалось оттеснить новгородцев на запад до устья Вазузы, захватив Тверь. В этом свете возможное новгородское происхождение боярина Кучка особенно интересно. Была ли и Москва когда-то новгородской, как Тверь, сказать нельзя. Для этого цоканья в отчестве одного москвича маловато.
Остаются ещё несколько человек с отчествами, которые раньше обычно носили только знатные люди. Это Ефрем Моизич, Добрыня Микитич и Пётр Иванкович. Если они все бояре, и поддержали Кучковичей в их личной обиде на князя, то их-то как раз и можно отнести к боярской оппозиции, которая была недовольна князем Андреем как политиком. Тут самое время вспомнить, что князь Андрей когда-то отнял власть над Суздальской землёй у своих единокровных братьев. Его отец Юрий Долгорукий поделил свои владения следующим образом: Киевскую и Переяславскую землю он оставлял сыновьям от первого брака, а Суздальскую – сыновьям от второго. Этот порядок и нарушил Андрей, уехав из Вышгорода на север и став там князем не по «отней воле», а по избранию старших городов Ростова и Суздаля. По смерти отца Андрей изгнал из Суздальской земли не только своих единокровных братьев, но и некоторых отцовских бояр. Можно ещё вспомнить, как во время второго болгарского похода боярство тянуло с выступлением, что привело к поражению и гибели Андреева сына Мстислава.
Добрыня Микитич – полный тёзка былинного богатыря. По летописям известен его современник, ростовский боярин Добрыня Долгий (скорее всего, прозвище указывает на его огромный рост). Он жил именно в это время и был активным участником событий, последовавших за гибелью князя Андрея. Обычно прототипом былинного богатыря считается дядя и воспитатель князя Володимера Святого, тоже Добрыня, брат Малуши и сын Малка Любечанина. Несмотря на южное, киевское происхождение, этот Добрыня большую часть своей жизни провёл в Новгороде, где потом жили и его потомки. Так что оба Добрыни, и киево-новгородский X века и ростовский XII века, могли оставить о себе громкую память на севере, где сложился русский героический эпос. Но не стоит забывать, что два других самых известных богатыря, сын ростовского попа Алёша и муромец Илья «происходят» из Северо-Восточной, а не из Северо-Западной Руси, а что до Добрыни, то он, по былинам, и вовсе рязанец.
Ефрема Моизича рассматривают заодно с Анбалом Ясином из-за их экзотических имён. Прозвище ключника Анбала выдаёт его ясское (осетинское) происхождение, но в летописи Кузмище Киянин называет его «жидовин». Ефрема Моизича иногда тоже считают евреем из-за характерного отчества (Моисеич). Но Кузмище скорее не назвал, а обозвал Анбала «жидовином» за то, что тот отказался дать ему что-нибудь прикрыть тело князя Андрея, валявшееся на земле: «Помнишь ли, жидовине, в каких портех пришел бяшеть? Ты ныне в оксамите [дорогой ткани] стоиши, а князь наг лежит!». А имя отца Ефрема Моиз это, скорее, не еврейское Моше, а арабское Моиз (имя, отличное от арабского же варианта имени Моисей – Муса), и Ефрем мог быть крестившимся мусульманином из волжских болгар. То, что к убийству князя Андрея была причастна и сама княгиня, которая была болгарыня, усиливает предположение о болгарском происхождении Ефрема. Болгары могли желать избавиться от опасного соседа не меньше, чем знать Суздальской земли от самовластного князя.
Кто не любил князя Андрея? Члены его семьи (жена болгарыня и младшие братья), болгары (та же жена и Ефрем Моизич), суздальское боярство (тот же Ефрем, Кучковичи, Добрыня Микитич, Пётр Иванкович), «паробки» или холопы князя (Анбал Ясин), а также все, кто радовался его убийству, не пытался наказать убийц или позаботиться о его останках. Кто любил князя Андрея? Кузмище Киянин, прикрывший и убравший его тело, игумен Арсений, который, в отличие от церковного начальства, решил его подобающе отпеть, а также русские летописцы, в том числе киевские (!), которые описывают трагедию с явным сочувствием к жертве: «Ты же, страстотерпьче, молися ко Всевышнему Богу о племени своём, и о сродницех, и о земле Руськой, дати мирови мир». Очевидно, что и человек, нацарапавший на стене переславского собора поимённый список убийц с вечным проклятием, тоже был на стороне князя Андрея (либо на стороне принципа неприкосновенности княжеской жизни).
Несмотря на трагическую гибель, князь Андрей Боголюбский оставил по себе неизгладимую память. И как ни странно, память эта в целом добрая, потому что ассоциируется, прежде всего, с прекрасными белокаменными храмами, которые на века определили эстетический идеал Суздальской земли. Летописцы сравнивали князя Андрея с израильским царём Соломоном, строителем Первого Храма. Та же благодарная память связывает имя князя Андрея с утверждением в Суздальской земле особенного почитания Богородицы, которое выразилось и упомянутом уже храмоздательстве, и в распространении чудотворных икон, и в введении новых праздников. При князе Андрее были обретены мощи епископов Леонтия и Исайи, и начал складываться культ первых святых Ростовской епархии. Наконец, возвысился новый центр Суздальской земли, город Володимерь на Клязьме, который князь Андрей стремился во всём уподобить Киеву или даже превознести его над общерусской столицей.
За этими духовными делами как-то стушевались и тиранические замашки князя Андрея, и его опустошительные походы с сомнительными целями и результатами, и его попытка расколоть митрополию, и попрание им родовых княжьих обычаев. Впрочем, когда дела князя стали достоянием историков, было сказано и повторено очень много слов о некой «прогрессивности» Андреева властолюбия и жестокости, так что в апологетике с этой стороны он не нуждается. Церковное почитание князя Андрея сложилось далеко не сразу. Благочестивая память о человеке естественно переносилась на оставленные им на земле иконы и храмы. Официально его канонизировали только в начале XVIII века. Благоверный князь Андрей Боголюбский стал одним из небесных покровителей города, который он сам когда-то возвысил. Это стало особенно символично после того, как царь Пётр Алексеевич увёз из Володимеря мощи благоверного князя Александра Невского в только что основанный Санкт-Петербург, и для почитания князя Андрея как бы освободилось место в народном благочестии.