Предыдущая часть:
Вера колебалась, но что-то внутри, усталость от одиночества, может быть, заставила её кивнуть.
— Хорошо, — согласилась она.
Он рассказывал честно, без прикрас: жена умерла от рака три года назад, дочь Ангелина, двенадцать лет — смысл его жизни.
— Было очень тяжело, — говорил он, глядя в чашку. — Но ради дочери держался, она нуждалась в отце, не мог сломаться.
Вера слушала, и что-то в груди сжималось — боль его была настоящей, не наигранной, не фальшивой.
— А вы? — спросил он тихо. — Если не секрет, расскажите о себе.
Она вздохнула.
— Муж оказался не тем, за кого себя выдавал, — ответила она просто.
Роман кивнул понимающе.
— Знаю, как больно, когда люди носят маски, — отозвался он.
Встречи стали регулярными: раз в неделю простые прогулки по набережной, по паркам, по тихим улочкам.
Роман не торопил, не давил, не лез с вопросами, рассказывал о дочери, о работе, о простых вещах. Вера видела, он терпеливый, искренний, настоящий. Впервые за два года она почувствовала, что лёд вокруг сердца начинает таять. Они остановились посередине моста. Внизу текла река, отражая огни города. Роман повернулся к Вере.
— Я хочу тебе кое-что сказать, — произнес он тихо, беря её руки в свои.
Вера напряглась, готовилась к разочарованию, к обману, к боли.
— Мне хорошо с тобой, — продолжил он осторожно. — Я не думал, что после смерти жены смогу снова так чувствовать, я хочу быть с тобой, строить отношения, но понимаю, тебе нужно время после того, что было, я готов ждать, сколько понадобится, только дай мне шанс.
Вера молчала. Слёзы наворачивались, застилали глаза.
— Мне так страшно, Роман, — прошептала она. — Страшно снова поверить, снова ошибиться.
Он сжал её руки.
— Я понимаю этот страх, — отозвался он. — После смерти жены я боялся снова полюбить, вдруг опять потеряю, но жизнь без риска — это не жизнь.
Посмотрел в глаза.
— Я не буду торопить. Буду доказывать делами. Столько времени, сколько нужно, — добавил он.
Вера кивнула сквозь слёзы.
— Хорошо, попробуем, — согласилась она.
Он наклонился, поцеловал её нежно, осторожно, полный надежды. Вера закрыла глаза и подумала: «Может быть, я правда заслуживаю второго шанса на счастье, после всего пережитого». Где-то там, на окраине, в своей золотой клетке, Станислав смотрел в окно и понимал, что проиграл всё. А здесь, на мосту над рекой, Вера впервые за долгое время чувствовала, что жизнь продолжается, и она может быть прекрасной.
Июльское солнце висело высоко над Подмосковьем, заливая золотом каждый лист, каждую травинку, каждый лепесток в саду. Загородный дом стоял на том самом участке, который дедушка Матвей оставил Вере — последнее, что она должна была оформить в тот декабрьский день две тысячи четырнадцатого. Роман построил его своими руками: просторный, светлый, с большими окнами и верандой, увитой диким виноградом.
Вера стояла на коленях в огороде, руки по локоть в земле, и показывала близнецам, как сажать помидоры.
— Смотрите, мальчики, — говорила она, осторожно опуская рассаду в лунку. — Вот так, аккуратно, чтобы корешки не повредить, мой дедушка учил меня точно так же, когда я была маленькой, вот как вы сейчас, и это всегда получалось.
Матвей, названный в честь прадеда, серьёзно кивал, повторяя движения матери, а Лев тянул ручонки к земле, пачкаясь и хихикая.
— Мама, они вырастут красные, красные? — спросил Матвей, и в его голосе прозвучало эхо того давнего вопроса, который Вера задавала деду тридцать лет назад.
Сердце сжалось от тепла, от памяти, от счастья.
— Вырастут, солнышко, самые вкусные на свете, — ответила она, улыбаясь сквозь подступающие слёзы.
На веранде накрывала стол Ангелина — уже взрослая девушка двадцати двух лет, студентка последнего курса архитектурного института, длинные тёмные волосы собраны в хвост, на лице лёгкий загар. Она расставляла тарелки, смеялась чему-то, что говорил Роман у мангала. Роман готовил шашлык в старой футболке, выцветшей от стирок, насвистывая что-то бодрое, седина тронула виски, морщинки у глаз — следы улыбок и прожитых лет, но он был всё таким же крепким, надёжным, настоящим.
Вера выпрямилась, смахнула рукой пот со лба, оставив земляной след, посмотрела на всё это: на дом, на сад, на детей, на мужа, на падчерицу, которая давно стала родной дочерью. «Вот оно», — подумала она. «Счастье настоящее».
Со двора донёсся звук подъезжающей машины. Вера обернулась, через калитку входил высокий молодой мужчина в строгом тёмном костюме с кожаным портфелем в руке: статный, уверенный, с аккуратно уложенными каштановыми волосами — Мирон. За ним шла девушка — невысокая, миловидная, в светлом платье, с робкой улыбкой.
— Мирон! — воскликнула Вера, вскочив и забыв вытереть руки, бросаясь навстречу.
Он подхватил её, обнял крепко, поднял над землёй, так легко, будто она ничего не весила.
— Конечно, приехал, — засмеялся он, ставя её на землю. — Я же обещал на день рождения малышей, ни за что бы не пропустил такой праздник.
Отстранился, посмотрел в глаза — те же карие глаза, что десять лет назад смотрели на неё с детской серьёзностью на холодном перроне Казанского вокзала, но теперь в них была взрослая мудрость, спокойная уверенность человека, нашедшего своё место в жизни.
— Это Екатерина, — представил он девушка рядом. — Моя девушка, хотел вас познакомить, она давно хотела увидеть вас, о ком я столько рассказывал.
Екатерина протянула руку, смущённо улыбаясь.
— Очень приятно познакомиться с вами, — сказала она, краснея слегка. — Мирон так много о вас говорил, вы для него как вторая мама, и я рада наконец увидеть вас вживую.
Вера обняла её просто, по-семейному.
— Проходите, проходите, Екатерина, как я рада вас видеть, — отозвалась она, ведя гостей. — Мирон, веди её на веранду, там прохладнее, и всем будет удобно посидеть.
Роман подошёл, вытирая руки о фартук, пожал Мирону руку.
— Рад тебя видеть, сынок, — произнёс он тепло, хлопнув по плечу.
Сынок — он называл его так уже лет пять, Мирон стал частью семьи, не гостем, не другом, а сыном, которого подарила судьба. Год назад, ранней весной, они с Романом приводили в порядок старый дачный домик деда — маленький, с покосившимся крыльцом и выцветшими ставнями. Роман решил отремонтировать его, превратить в гостевой домик для друзей и родных.
Вера стояла в пустой комнате, где когда-то спала летом в кровати под ситцевым одеялом, слушая, как за окном шумят берёзы.
— Расскажи мне всю правду, — сказал Роман, обнимая её со спины. — Что тогда было на вокзале, я знаю только общее, но хочу услышать всё, чтобы понять тебя глубже.
Она вздохнула, прислонилась спиной к его груди и рассказала про Станислава и его план украсть наследство, про падение на перроне и боль — физическую и душевную, про Мирона, худенького мальчика в потрёпанной куртке, который остановился и спросил: «Тётенька, вам плохо?» Про запись в кафе на Комсомольской, про слова «Вера удобная».
Роман слушал молча, крепче обнимая.
— Ты прошла через ад, — сказал он, когда она замолчала, — но выстояла, не сломалась.
Вера повернулась в его объятиях.
— Потому что встретила Мирона, а потом тебя, — прошептала она, глядя в глаза.
Роман поцеловал её в лоб.
— А я встретил тебя, своё спасение, — отозвался он тихо. — После смерти жены я думал, счастье кончилось навсегда, что я проживу остаток жизни ради дочери, но сам буду мёртв внутри, а ты вернула меня к жизни.
Они вышли на крыльцо, смотрели на сад, где уже проклёвывалась первая зелень.
Дедушка был бы рад, подумала Вера, что здесь теперь живёт семья, настоящая семья.
День рождения близнецов, веранда утопала в цветах и шариках, большой стол накрыт белой скатертью, на ней салаты, закуски, фрукты, в центре огромный торт с пятью свечками в форме цифр. Собрались все: Мирон с Екатериной, Наталья — подруга Веры — с мужем и двумя дочками, Эльвира Геннадьевна — адвокат, уже на пенсии, но бодрая и строгая, мама Мирона — Татьяна, постаревшая, но счастливая, давно бросившая пить и работающая теперь в библиотеке.
Близнецы задували свечки, надув щёки, выдыхая изо всех сил, гости хлопали, смеялись. Ангелина подхватила Льва на руки, целовала в щёку, Матвей гордо держал нож для разрезания торта. Вера стояла чуть в стороне, смотрела на всё это: на дом, на сад, на детей, на мужа, на падчерицу, на гостей, и слёзы катились по щекам сами собой.
Роман обнял её со спины.
— Ты плачешь? — спросил он тихо, прижимаясь ближе.
Она кивнула, не в силах говорить.
— От счастья, — выдавила наконец, голос дрожал. — Просто десять лет назад я сидела на холодном перроне с больной ногой и думала, что жизнь кончена, что я никому не нужна, что меня обманули, предали, растоптали, а сейчас посмотри — семья, дети, любовь, друзья, всё, о чём когда-то мечтала.
Роман поцеловал её в макушку.
— Ты это заслужила, — произнёс он мягко. — Ты прошла через испытание и осталась хорошим человеком, не озлобилась, не сломалась, это и есть настоящая победа.
Вера прижалась к нему.
— Дедушка всегда говорил: «Главное в жизни — честность», и он был прав, честность спасла меня, любовь исцелила, а доброта незнакомого мальчика подарила второй шанс на всё, — сказала она, улыбаясь сквозь воспоминания.
Они целовались под звёздами, и ночь была тёплой, тихой, наполненной счастьем.
Где-то там, в городе, в тёмной комнате коммуналки, один человек пил водку и жалел о сделанном выборе. А здесь, в саду под яблонями, семья спала в тёплом доме, построенном любовью, честностью и верой в добро. И если бы дедушка Матвей мог видеть всё это, он улыбнулся бы. Его Верочка выросла, выстояла в трудностях, победила обман и стала по-настоящему счастливой.
Счастье нельзя украсть. Его можно только заслужить честностью, добротой, любовью. И когда кажется, что жизнь кончена, когда сидишь на холодном перроне с больной ногой и разбитым сердцем, жизнь посылает ангела. Иногда это мальчик в потрёпанной куртке, который спрашивает: «Тётенька, вам плохо?» И всё меняется навсегда.
Вечером, когда гости начали потихоньку расходиться, Мирон задержался и подошёл к Вере, когда последние машины выезжали за калитку.
— Можно поговорить наедине? — спросил он, кивая в сторону сада.
Они вышли под старую яблоню, сели на лавочку, где вечерний воздух был наполнен ароматом спелых плодов и лёгким ветерком. Небо окрашивалось в мягкие розовые и фиолетовые тона, постепенно темнея к горизонту. Вера повернулась к нему, ожидая продолжения.
— Вера, я хочу сказать, что тот день на вокзале изменил не только вашу жизнь, но и мою полностью, — начал Мирон серьёзно, опираясь локтями на колени и глядя в сторону заката. — Я был тогда уличным мальчишкой без всякого будущего, мама пила, денег в доме не было совсем, я подрабатывал, где придётся: носил сумки на вокзале, мыл полы в кафе, собирал бутылки по дворам, думал, что так и проживу всю жизнь, выучусь в ПТУ на слесаря, буду работать за копейки и повторю судьбу отца, который тоже ничего не добился.
Он повернулся к ней, глаза блестели в полумраке.
— А потом встретил вас, и вы не просто дали мне деньги тогда, вы дали надежду, веру в то, что доброта существует в мире, что люди могут помогать просто так, без всякой выгоды для себя, — продолжил он, голос слегка дрогнул от воспоминаний. — Вы оплатили мне репетиторов, помогли поступить в университет, поддерживали маму, когда она решила избавиться от пьянства, отправили её в центр реабилитации и были рядом, когда ей было тяжело, верили в меня, когда я сам в себя не верил и думал, что ничего не получится.
Он вытер слезу тыльной стороной ладони, улыбнулся сквозь влажные глаза.
— Сейчас я работаю юристом в правозащитной организации, помогаю людям, которых обманули, как хотели обмануть вас, защищаю тех, кого предали близкие, и каждый раз, когда я выигрываю дело, думаю о вас, о том дне на вокзале, о том, как всё изменилось благодаря одной встрече.
Он смотрел в глаза, и слёзы блестели в его ресницах.
— Вы спасли меня, тётя Вера. Всё, чего я добился, началось с того дня на перроне, — закончил он тихо.
Вера обняла его крепко, зарыдала от счастья, от гордости, от переполняющей любви, которая нахлынула волной.
— Мирон, ты не просто ангел, ты мой сын, сын, которого подарила мне судьба в самый страшный момент жизни, — произнесла она, прижимаясь ближе.
Роман подошёл с веранды, обнял обоих крепко, положив руки на плечи.
— Ты часть нашей семьи, Мирон. Наш старший сын. И Катя — наша дочь. Когда решитесь на свадьбу, мы будем с вами на каждом шагу, — сказал он тепло.
Мирон кивнул, не мог говорить от переполнявших эмоций, прижался к Вере, как в детстве, когда приходил к ней с двойкой или с радостной новостью из школы. Втроём стояли, обнявшись под яблоней, где пели вечерние птицы и зажигались первые звёзды. И казалось, сам дедушка Матвей смотрит с неба, улыбается и благословляет эту семью.
Поздний вечер. Гости разъехались, дети спали в своих комнатах, Ангелина в гостевом домике листала архитектурные журналы, готовясь к сессии. Вера и Роман сидели на веранде, завернувшись в один плед, небо было усыпано звёздами, такими яркими, какими не бывают в городе.
— О чём думаешь? — спросил Роман тихо, поглаживая её руку.
Вера помолчала, потом произнесла, глядя на тёмный сад.
— О том, что зло наказывает само себя, а добро всегда побеждает, может, не сразу, может, не так, как мы ожидаем, но побеждает в конце концов.
Роман поцеловал её в висок.
— Ты победила, потому что осталась человеком, не озлобилась, не сломалась, не превратилась в того, кто тебя предал, — отозвался он, прижимаясь ближе.
Вера прижалась к нему сильнее.
— Дедушка всегда говорил: «Главное в жизни — честность», и он был прав, честность спасла меня, любовь исцелила, а доброта незнакомого мальчика подарила второй шанс на всё, — сказала она, улыбаясь сквозь воспоминания.
Они целовались под звёздами, и ночь была тёплой, тихой, наполненной счастьем.
Где-то там, в городе, в тёмной комнате коммуналки, один человек пил водку и жалел о сделанном выборе. А здесь, в саду под яблонями, семья спала в тёплом доме, построенном любовью, честностью и верой в добро. И если бы дедушка Матвей мог видеть всё это, он улыбнулся бы. Его Верочка выросла, выстояла в трудностях, победила обман и стала по-настоящему счастливой.
Счастье нельзя украсть. Его можно только заслужить честностью, добротой, любовью. И когда кажется, что жизнь кончена, когда сидишь на холодном перроне с больной ногой и разбитым сердцем, жизнь посылает ангела. Иногда это мальчик в потрёпанной куртке, который спрашивает: «Тётенька, вам плохо?» И всё меняется навсегда.