Фатальная триада: лисёныш, шишка и царюша
Два властителя мира, только что отобедав в кабинете у одного из них, лениво перебрасывались фразами о достоинствах фаршированного судака.
Вдруг Романов встрепенулся, как сторожевой пёс:
– Оп-па! У Марьи гость. Подкрути картинку, Андрюх!
Огнев усилием воли очистил эфир, и прямо перед дуэтом заклубилось изображение Марьи. Она сидела на подоконнике в «Мамином уголке», закрыв глаза, с блаженной улыбкой.
Беловолосый небесный её опекун обретался напротив. Они оживлённо переговаривались.
Дембель отложен: орёл, решка и гвоздь в доске
Оба правителя стремительно подались вперёд и в гробовой тишине прослушали весь диалог.
Когда Зуши возложением руки благословил Марью на новый путь, монархи вскочили, пытаясь расслышать слова, которые ангел шепнул уснувшей государыне на ухо. А тот тем временем отнёс её в спальню, снял тапочки, устроил на ложе, перекрестил и исчез. И тут же явились барс, енот и кот. Опасливо оглядев пространство и не найдя обидчика, звери запрыгнули на постель и стали греть хозяйкины ноги.
– Что он ей нашептал? – спросил Романов.
– Да всё ту же песню, – проворчал Огнев. – Царствие построено, акт приёмки подписан, но дембель – не сейчас. Пока не подготовит смену и не вобьёт столбы в землю, чтобы её шедевр без неё не рухнул. Вот тогда – скатертью дорожка. А до той поры – пусть сидит, как гвоздь в доске. Якобы без неё всё к чертям развалится.
Романов пнул ногой ближайший стул, и тот с грохотом врезался в кадку с миртом:
– Да что она, в самом-то деле, о себе возомнила, эта извергиня? Умеет же башку топориком расковырять! Какая ещё к чёрту “смена”?! А мы с тобой что, рассохшаяся мебель, которой пора на помойку? Я всю жизнь под её дудку плясал, все её хотелки выполнял! Впрочем, как и ты. И вот – плюха в лицо вместо спасибо! Теперь ей подавай чистенький рай, где все правильные и нет перегара!
На пару секунд он замолчал, раздышался, потом сдавленно добавил:
– Чего ей ещё не хватает-то? Всё ради неё делал. А она рвётся туда. Свинья неблагодарная! Прекрасно знает – да, без неё я в бутылку уйду! И ты, Андрюшка, весь из себя несущая стена, без неё засохнешь, как дуб с подрубленным корнем. А она на пенсию нас с тобой спихивает! Но мы-то ещё дышим! Да пошла она... Хотя стоп. С ней больно, а без неё – стократ хреновей. Кстати, Андреич, ты к Зуши её не ревнуешь? – спросил он невпопад.
– С чего бы? – удивился монарх-патриарх. – Он бесплотен.
– Но он же любит её!
– Как опекун. Он и нас с тобой любит, и всех людей, и всех ангелов. Ему по чину положено.
– Ну так как там насчёт очерёдности? – без перехода, деловым тоном спросил царь. – Мои полгода ещё не вычерпаны. Она месяцок со мной пожила, деньги на кино выбила и... умотала. У меня законные пять месяцев.
– Э, нет, царюша, – светло улыбнулся Огнев. – Моё полугодие уже месяц как идёт. Вхолостую. Так что не взыщи – она теперь моя.
Романов сердито дёрнул плечом:
– Это историческая несправедливость! Предлагаю паритет. Две недели мои, две твои. А потом она моя четыре с половиной месяца. Ну и далее по графику – твоя пять с половиной.
– Согласен! Но с поправкой: сперва она две недели со мной. Потом с тобой – пять месяцев. И далее по накатанной.
– Раньше ты не был таким борзым!
– От тебя перенял!
– Короче, кидаем монету!
Андрей извлёк из воздуха пятак и подбросил. Они разом наклонились, следя за падением.
– Ну вот, – весело заявил Андрей Андреевич. – Случай, а вернее, закон справедливости – на моей стороне.
Он торжествующе пожал другу руку, буркнул «спасибо за обед» и был таков.
Что общего между пуговицами и георгинами
Марья проснулась от взгляда. И сразу засмеялась. Помедлила открывать глаза, чтобы вчувствоваться, промотать в сознании весь договорняк Андрея и Романова. И решила побаловаться.
– Андрюш, – потянувшись, промурлыкала она. – А ты ведь сплутовал. Монета легла так, как ты захотел!
Он улыбнулся:
– С царюшей по-другому нельзя. Он привык всё брать нахрапом.
Огнев вынул руки из карманов, снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула. Галстук кинул сверху. Мягко, имитируя пинки, выпроводил упиравшихся барса, кота и енота за дверь, щёлкнул задвижкой. Сходил в ванную помыть руки. Вернувшись, молниеносно разделся и нырнул к Марье под одеяло. Извиняющимся тоном пробасил:
– Раньше я был собраннее. Переносил тебя в красивые места. Наговаривал кучу нежных слов. А теперь… просто невтерпёж.
– Дай пуговки расстегнуть, – ласково промурлыкала Марья, касаясь планки на его рубашке.
И все до одной пуговицы... тут же отлетели, собрались в кучку и заплясали в воздухе перед их глазами.
– Ах так?! – взревел Андрей. – Хулиганить изволишь! На тебе!
И пуговицы оказались у Марьи на шее в виде бус.
– Так, значит? – взвизгнула Марья. – Вот тебе!
На шее Андрея вспыхнула гирлянда свежайших лотосов в каплях росы. Он засмеялся, погладил бутоны пальцами, снял украшение и превратил его в пышный букет георгинов.
– Вот же я болван! Явился к любимой без цветов... Спасибо за щелчок по носу! – простонал он, уже стягивая с неё последние облачения. – Как же я соскучился по моему родному, тёплому, прекрасному солнышку!
– А я – по моему огнюшечке!
И их губы, руки, тела зажили своей жизнью – стремительной, неописуемой и совершенно отдельной от разума.
Лассо от роскошной девы
За ужином, намазывая масло на булку, он преувеличенно небрежно спросил:
– Раньше ты порывалась сбежать туда от обиды. А сейчас чего вдруг? От усталости? Но от неё есть средство – я вот, к примеру. И сон. Или захотелось Зуши голову поморочить? Нас с Романовым подразнить? Или всё сразу, по старой привычке?
Марья отвернулась к окну, словно впервые в жизни увидела звёзды на акварельно-синем небе.
– Я не настаиваю на ответе, – примирительно сказал Андрей. – Но бедолага Романов сломал стул и ранил миртовое дерево. Жалко мебель и растение. И царюшу тоже жалко.
Марья порывисто вздохнула, вскочила, подбежала и обняла Яндрея.
– Я ужасная дрянь! – мяукнула она ему куда-то в его плечо. – Эгоистка в квадрате! Каюсь, несла чушь. Была выжата, обессилена. Никуда я не просилась, просто… так вырвалось. Ну а если честно, – она запустила пальцы в его шелковистые пшеничные волосы, – то мне просто нужно было услышать, что я ещё не списана в утиль, что нужна и... завтра меня не заменят на новую модель
Андрей обнял её, и голос его стал бархатным.
– Ты повергла меня в уныние. Ведь там я тебя уже не отловлю. Марья, давай контачить на эта тему. Если опять накатит эта пустота – скажи. Мигни. Шепни. Ударь посудой. У меня нет никого ближе, мы же столько раз друг друга из-под обломков вытаскивали. Или ты меня уже в расход списываешь? Смотри, неподалёку, – он кивнул в сторону тёмного окна, – бродят табуны роскошных дев, и одна из них может набросить на меня лассо, а я не стану сопротивляться.
Она отшатнулась, словно её отбросило взрывной волной, и в её зрачках вспыхнули колючие алмазики. Бросилась вон из дома и опрометью побежала к реке. Спряталась под раскидистым кустом и замерла. “Да что я за чудище такое? – заметалась мысль под сводом её черепа. – Я уже так ему осточертела, что он открыто вслух мечтает о роскошных девах и петле на шее. Ну так пусть убирается к ним! Я при чём?”
Он подошёл бесшумно и тихо сказал:
– Прости, вырвалось. Неудачно шутканул.
– Вырвалось? – она вскинула на него горящие глаза. – Или оговорился, по Фрейду? А-а-а, так ты просто поучил меня! Огнев, катись от меня как можно дальше к своим кобылицам! Мне стало душно рядом с тобой, понял? Всё кончено!
Он поднял её, прижал к груди так, что дух захватило, и залепил ладонью её рот:
– Тс-с-с! Теперь вижу, ты и правда на нуле. Перестала даже самый дубовый юмор воспринимать.
Они стояли так долго-долго, пока их сердца, отчаянно колотившиеся вразнобой, не нашли общий ритм. Потом пошли обратно в дом, держась за руки, как два помирившихся школьника.
– Знаешь, чем сильнее ты отгоняешь от себя, тем желаннее становишься, – сказал он, глядя на фронтон дома. – Есть в тебе эта чертовщинка, этот привкус дурман-травы. Когда тебя генерировали из сена, видимо, попался стебелёк… Так вот, слушай и вникай: я никуда не уйду. Не надейся. Так что нечего взбрыкивать.
Трёхчастная симфония: судьба – борьба – нежность
Марья хлестнула Андрея подобранной на дорожке веткой и взмыла к макушкам деревьев.
Он, совершенно не удивившись, рванул следом, и они понеслись над вечерней землёй, парчовой от вышедших из употребления багреца и позолоты.
Вернувшись, они мирно доели булки с маслом, выпили свежезаваренный Аксиньей мятно-мелиссовый чай и в обнимку отправились на боковую.
– Непостижимая моя, – пробормотал он, уже на грани сна.
– Предобрейший мой, – улыбнулась она в темноте, зарываясь в его бок со счастливой и хитрой улыбкой, зная, что завтра всё начнётся сначала. И это было прекрасно.
– Миленький, рыженький мой лисёныш, – шепнул он, уверенный, что она услышит. – Мы как те три подвижные ножки у табурета. Без одной – падаем, а вместе – царапаем друг друга гранями. Ты, брусничка, задаёшь нам смысл, вектор и высшую цель. Романов несёт энергию, жар и напор. А я… пытаюсь всё это в рамки загнать, чтобы не разлетелось. Упорядочить, придать стабильность. И знаешь что? Все эти ссоры, дележи и ревность – они не ломают нас. Они просто… проверяют на прочность. И ещё крепче цементируют наши отношения. Мы так и не выучили, как любить правильно. Наша любовь родилась не на пасторальной лужайке, а в горниле апокалипсиса и строительства нового мира. И вся наша мощь… она ничего не стоит перед страхом потерять друг друга. Что кого-то из нас троих не станет.
Марья завозилась и крепче прижалась к нему. Пробормотала в полусне:
– Спасибо, смолистая моя шишка… Колокольчик мой полевой…Ты, как всегда, прав.
Продолжение следует
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская