В чёрной бездне что-то дрогнуло. Сначала звуки: неясный гул, приглушённый, будто из-под толстого стекла. Потом голоса. Один был низкий, сдержанный, отцовский. Другой слегка сдавленный от слёз, материнский. И ещё один… тихий, прерывистый, самый родной. Тот, что держал Макса за руку. Пальцы, сплетённые с его пальцами. Это её пальцы. Её кожа. Кристина.
Мысль, острая, пронзила мрак. Я умер? А родители? Они же… Но эта рука… Это её рука!
— Кристина! — хотел он закричать, но из горла вырвался лишь хриплый стон. Веки были невероятно тяжёлыми, будто придавленными свинцом. Он боролся с ними, отчаянно, из последних сил.
И вдруг показалась какая-то щель. Полоска размытого света. И голоса стали чёткими, реальными.
— Сынок, ты слышишь нас? Максик, родной…
— Доктора! Кажется, он приходит в себя!
А потом Макс увидел её лицо. Размытое, искажённое слезами, но ЕЁ. На расстоянии дыхания. С широкими, полными ужаса и надежды глазами.
Сознание накатило волной, и он издал настоящий, громкий крик, такой хриплый, разбитый, но полный такого нечеловеческого облегчения, что медсестра в коридоре вздрогнула.
Потом был полутуман. Ощущение, что он схватил её, впился в неё, прижал так сильно, как только мог. И не отпускал. Даже когда сквозь туман боли он понял, что его правая рука закована в гипс, а нога туго перевязана и не двигается. Ему было плевать. Он трогал её лицо, волосы, плечи, сжимал её живую, тёплую ладонь.
— Сон? — прошептал он, и голос был чужим. — Смерть? Это что?
Он заставил глаза открыться полностью. Палата. Белый потолок. И лица. Мама, седая, осунувшаяся, тут же прильнула к нему, гладя по голове, целуя в лоб, бормоча слова молитвы и любви. Отец, всегда сдержанный, стоял у кровати, смахивая ладонью предательские слёзы.
И она. Кристина. Кристина! Смотрела на него взглядом, в котором была вся Вселенная. Вся боль, весь страх, вся любовь, сконцентрированные в одной точке. Она подняла голову к потолку и просто сказала, задыхаясь:
— Спасибо… Спасибо… Он живой. Спасибо.
Голова раскалывалась, тело ныло в гипсе, но он не отрывался от неё взглядом.
— Я… живой? — спросил Макс, не веря. — Что… что происходит?
И тогда Кристина, рыдая, рассказала. Слова падали, как камни, выстраивая новую, невероятную реальность.
Не её сбила «Нива». Его. Они стояли на тротуаре, ссорились. Он, в ярости, рванул за ней, под колёса неожиданно выехавшей машины. Удар. Темнота. И уже она, Кристина, орала на всю улицу, держа его разбитую, безвольную руку, умоляя не умирать. Кома. Три недели. Три недели она жила в этом больничном коридоре, каждую секунду прося прощения у небес за каждую ссору, за каждую жёсткую фразу. Молясь только об одном, чтобы он вернулся. Чтобы у неё был шанс всё исправить.
Родители, давая им побыть наедине, вышли. Макс не отпускал её руку.
— Ущипни меня, — просил он, — ударь. Докажи, что это правда.
И она, сквозь слёзы, смеясь и плача, целовала его пальцы, его гипс, его лицо. Он рассказал ей всё. Тот страшный мир, который он видел в коме. Квартиру-склеп, брата-«спасителя», бесконечные письма, отчаянную мольбу в грозу. Она слушала, бледнея, и крепче сжимала его руку, как будто боялась, что он снова впадёт в кому.
В тот день, в стерильной больничной палате, из их жизни испарилось всё наносное. Все обиды, взаимные претензии, недовольства, усталость... всё это сгорело в очищающем огне одного страшного выбора, который им почти пришлось сделать. Они прошли через самое страшное испытание: потерю друг друга. И оба вернулись из этой бездны другими.
Теперь они знали это на клеточном уровне. Значили друг для друга... всё и всегда. Больше ни одного слова, сказанного с целью ранить. Ни одного дня, прожитого впустую.
Они просто смотрели друг другу в глаза, держась за руки. И этого было достаточно. Было целой Вселенной, чудом возвращённой из-под колёс случайной «Нивы» и разряда молнии в собственной душе.
Посвящается всем, кто когда-либо любил по-настоящему.
Конец.
Все части рассказа: перейти на подборку