Тишина в их квартире была не мирной, не уютной, а тяжёлой, как сгустившийся перед грозой воздух. Она всегда предвещала взрыв. Пять лет. Последний год из этих пяти растворился в бесконечном цикле: ссора, потом взаимное ледяное молчание, после примирение с короткой передышкой, а потом снова ссора. Круг сужался.
Макс и Кристина жили в ритме этого разрушительного танца. Летели телефоны, ломаясь об стену. Рвалась ткань футболки в судорожных пальцах. Фразы «я тебя ненавижу» и «мы не подходим друг другу» произносились так часто, что потеряли смысл, став лишь пунктуацией в их общем крике. А потом были и жадные объятия, слезы на щеках, потом страсть.
Кристине было трудно. Она хотела двигаться в будущее, то самое стабильное, серьезное, с планами на семью и... детей. Макс же жил настоящим, полным друзей, внезапных поездок и ночных посиделок под гитару. Ей казалось, что она просто его тень. Макс считал, что она строит тюрьму из расписаний и претензий.
Последняя ссора настигла их на улице, будто им стало тесно даже в стенах их личного поля боя. Она началась из-за пустяка, который мгновенно свалился на них, как снежный ком, вобрав в себя все старые обиды.
— Тише, ты что, все смотрят! — шипела Кристина, дергая его за рукав. Ее глаза блестели от гнева и унижения.
— А пофиг! Пусть смотрят! — голос Макса, срывающийся на крик, резал прохожих. — Я устал! Устал от этого вечного выноса мозга! Прекрати жрать мои мозги!
— Я жру твои мозги? — ее голос стал тонким и острым, как лезвие. — Ты меня просто не ценишь! Я для тебя пустое место!
— Ты стала настоящей пилой! Сварливой, вечно недовольной бабищей! О чем с тобой говорить? О счетах? О том, как мало я проявляю той любви, что нужно тебе? Я проявляю, только ты ничего не замечаешь!
В его словах была не только злоба. Была страшная, животная усталость.
Кристина замерла. Вся ярость вдруг схлынула с ее лица, оставив лишь ледяную пустоту.
— Так зачем тебе тогда жить с такой, зачем? — спросила она тихо, и в этой тишине было страшнее, чем в крике.
Макс, ослепленный своей болью, не увидел в ее глазах ничего хорошего. Он выпалил:
— Так я уже и не хочу! Ты меня задушила! Я в тюрьме, слышишь? В тюрьме с надзирателем! Я задолбался!
Наступила тишина.
— Ну тогда и говорить не о чем, — голос Кристины был ровным и безжизненным. — Все. Кончено.
— И отлично! — заорал он, желая в последний раз ранить ее сильнее, глубже, навсегда. — Лучше бы я тебя никогда не знал!
Она посмотрела на него невидящими глазами, развернулась и шагнула на проезжую часть к пешеходному переходу. Резко, не оглядываясь, будто спеша на другую сторону, шла туда, где его не было.
Стоявшая на светофоре «Нива» тронулась с места. Глухой удар. Скрип тормозов. Крик, который вырвался не из чьей-то груди, а из самого мира.
Макс будто провалился в другую реальность, где звук исчез, а время растянулось в тягучую паутину. Он подбежал и рухнул на колени на асфальт, покрытый битым стеклом. Кристина лежала неподвижно. Ее глаза были открыты и смотрели в серое небо, не видя его. В них не было ни упрека, ни боли. Ничего.
— Крис… Кристина… нет… — его голос был хриплым шепотом. Потом шепот взорвался диким, нечеловеческим воплем, от которого сжималось сердце у собравшихся людей. — НЕТ! КРИСТИНА!
Он ухватился за её руку. Она была ещё теплой, такой родной, такой живой. Он тряс ее, гладил по лицу, вытирал капельки крови с уголка губ, бормотал бессвязные слова: «Прости, прости, я не хотел, очнись, пожалуйста, я люблю тебя, я люблю тебя, я…».
Кто-то вызвал скорую. Какая-то пожилая женщина с мокрыми от слёз глазами сунула ему в рот какие-то капли, пытаясь разжать сведенные судорогой челюсти. «Сынок, выпей, выпей, ради Бога».
Но мир для Макса съежился до точки. До холодной ладони в его горячей руке. Его трясло так, что зубы выбивали дробь. Слезы текли ручьями, смешиваясь с дорожной пылью на его лице, но он их не чувствовал. Он чувствовал только нарастающую, вселенскую пустоту там, где секунду назад ощущал целую жизнь назад, где была её ярость, её упреки, её присутствие.
Сирены скорой разрезали воздух. К нему потянулись руки медиков, чтобы отодвинуть его, чтобы начать делать то, что уже было бессмысленно. Но он не мог разжать пальцы. Он вцепился в неё, как тонущий в последнюю соломинку.
Это было его наказание, его крест. Жизнь, которая теперь была не жизнью, а одним долгим, нескончаемым днём, где он навсегда стоит на коленях на грязном асфальте, держа за руку самое главное, что у него было.
И тишина, которая наступила после его крика, была уже настоящей. Бездонной. И в ней не было даже эха.
Продолжение тут.
Все части рассказа: перейти на подборку