Дверь квартиры скрипнула так громко, будто протестуя против его возвращения в этот мир, где пахло ею. Сладковатый аромат её шампуня, едва уловимые ноты любимых духов на полочке в прихожей, запах свежего белья... Всё это обрушилось на Макса с такой физической силой, что он прислонился к косяку, чтобы не упасть.
Тишина в квартире была иной, мертвой и звонкой. Раньше тишина была паузой между взрывами. Теперь это был конец...
Он прошел по квартире, как призрак, не включая свет в комнате. Его пальцы скользнули по спинке её стула на кухне, по краю кружки с надписью «Не буди во мне зверя», которую он подарил ей в шутку. Коты, Серый и Рыжий, терлись о его ноги, требуя еды и ласки. Кристина настояла на втором коте: «Чтобы не был один, когда мы на работе». Ирония этой фразы сейчас разрывала ему горло. Теперь он был тем, кто один, слезы текли ручьём, но не передавали и миллионной доли того ада, что творился у него внутри.
Потом плач перерос в стон, низкий и животный. А затем его просто вырвало криком. Нечеловеческим воем абсолютной, неспасаемой боли. Он кричал в подушку, зарываясь лицом в сторону кровати, где остался "след". Коты в ужасе разбежались. Он кричал, пока не свело горло, пока не кончился воздух.
Потом он сполз на пол, где они так часто выясняли отношения, и обнял огромного плюшевого медведя, которого он выиграл для неё в тире пять лет назад. Он прижимал к себе эту бездушную тряпку, вдыхая пыльный запах плюша, и шептал: «Вернись. Ругайся, дерись, бей посуду. Просто вернись... Вернись...».
Утро не принесло облегчения. Оно принесло лишь осознание, что это не кошмар. Это... навсегда. Похороны прошли в тумане. Он видел заплаканные лица её родителей, их взгляды, в которых горечь смешивалась с немым вопросом: «Что ты наделал?».
Он чувствовал похлопывания по плечу от друзей, слышал пустые, как погремушки, слова «держись» и «время лечит». Он ненавидел эти слова. Он не хотел «держаться». Он хотел, чтобы земля разверзлась и поглотила его прямо у свежей могилы.
Два месяца. Шестьдесят дней. Каждый, как копия предыдущего. Он существовал в странном измерении: время вокруг текло, менялись дни и недели, на календаре в телефоне менялись цифры, но внутри него все было раз и навсегда остановлено в тот момент, когда её глаза, открытые и пустые, смотрели в небо.
Боль не притуплялась. Она меняла форму: то была острой иглой в груди при виде её расчески, то тяжелой свинцовой волной, накрывающей с головой и лишающей сил подняться с кровати. Она разрушала его изнутри, как кислота.
Гости, пытавшиеся помочь, постепенно отстали. Он не отвечал на звонки, не открывал дверь. Мир сузился до пределов этой квартиры-склепа, наполненного её призраками.
И тогда, в отчаянной попытке прорвать эту звуконепроницаемую стену между мирами, он взял блокнот. Простой, в клетку. И начал писать.
«Крис. Сегодня коты разбили бокал. Тот, который тебе нравился. Я не кричал. Я просто сел на пол и собрал осколки. Прости. Я его склею. Я всё верну...».
«Сегодня был дождь. Ты всегда говорила, что в дождь пахнет городским детством. Я открыл окно и вдыхал этот запах. Мне показалось, что я чувствую запах твоих волос. Наверное, сошел с ума. Наверное, так и есть».
«Опять снилась ссора. Та, из-за твоего дня рождения. Как я поздравил после 16:00, а ты сказала, что уже день закончился. Какой я дурак, Крис, какой же я дурак. Я бы сейчас отдал всё, чтобы ты опять кричала на меня в нашей теплой, живой кухне, а не лежала там, в холоде, под землей».
Письма становились его исповедью, его единственным способом дышать. Он писал о мелочах, о боли, о воспоминаниях. Буквы расплывались от слез, падающих на бумагу. Он заканчивал каждое послание не словами, а их тайным знаком: особенными кружками. Они придумали его в самом начале, когда все было легко.
Теперь он выводил этот знак в конце каждой страницы дрожащей рукой, словно ставя печать на договор с небытием. Это был крик в бездну. Мольба, чтобы где-то там, в другом измерении тишины, она увидела этот треугольник с точкой и поняла. Поняла, что все ссоры, вся грязь и боль последнего года... это лишь жалкий налет на истине. А истина была проста, как этот знак: люблю тебя. Его точкой отсчета. Его жизнью, которую он, ослепленный, сам от себя оторвал и бросил под колеса.
Он писал и не мог дышать от рыданий, но писал до конца. Потом закрывал блокнот, прижимал его ко лбу и сидел так часами, в тишине, которая теперь была окончательной и бесповоротной. И в этой тишине звучал лишь эхо-сигнал его собственного горя, без ответа, как и все его письма, летящие в черную пустоту, откуда не возвращаются.
Продолжение тут.
Все части рассказа: перейти на подборку