Вернувшись с работы в тот день, Ирина была настроена решительно и серьёзно. Всю дорогу она повторяла заученные фразы, дышала глубоко и представляла себе лицо свекрови — не обиженное, а понимающее, кивающее. Эту иллюзию развеял уже знакомый кавардак. Едва она, уставшая, но собранная, зашла в квартиру и переступила порог, как свекровь с сыном, будто два заряженных снаряда, снова выбежали в коридор, начиная свою ежевечернюю дуэль жалоб.
— Мама, она…
— Ирина, он сегодня…
Ирина подняла руку. Жест был неожиданно властным и спокойным. Оба замолчали, удивлённые.
— Стоп, — произнесла она твёрдо, с той интонацией, которую использовала на планерках. — Я сейчас переоденусь, приму душ, чтобы смыть с себя этот день, и потом мы все спокойно сядем и поговорим за столом. У меня есть ко всем серьёзный, очень серьёзный разговор.
Свекровь, оторопев, лишь кивнула, её боевой пыл на секунду угас. Степка, надув пухлые, обиженные губы, молча поплёлся в свою комнату, шаркая носками по полу. Ирина, чувствуя дрожь в коленях, но не подавая виду, прошла в спальню.
Пока тёплая вода смывала с неё стресс и пыль офисного дня, она в сотый, если не в тысячный, раз прокручивала в голове сценарий. «Зинаида Степановна, я очень ценю вашу помощь, но мы с Олегом решили…», «Вы знаете, я подумала, что такая нагрузка для вас тяжела…», «Степка, кажется, нуждается в более активном досуге…» Каждая фраза казалась то слишком слабой, то чрезмерно резкой. Она вышла из душа, завернулась в мягкий халат и, сделав последний глубокий вдох, двинулась на кухню, чувствуя себя идущей на эшафот.
Выйдя на кухню и усевшись за стол, который был накрыт с непривычной, почти праздничной торжественностью, Ира была готова. В этот момент свекровь, хлопотавшая у плиты, вдруг вспомнила, что на балконе стоит тарелочка отличного, собственного приготовления холодца — «чтобы закусить было».
— Ой, холодца-то и не внесла! Сейчас, сейчас, одну секундочку! — И она, повернувшись, вышла на балкон, хлопнув дверью.
За столом остались Степка и Ирина. Мальчик сидел, насупившись, ковыряя пальцем в носу. Он искоса посмотрел на маму, убедился, что бабушка скрылась на балконе, затем быстро наклонился к Ирине и зашептал так тихо, что у неё по спине побежали мурашки:
— Мам… Мамочка, слушай. Бабушка что-то в твой сок насыпала. Порошок какой-то белый, из бумажки. Я видел, когда она у плиты стояла. Не пей его. Никогда.
Ирина уставилась на сына, открыв рот от изумления и ужаса. Мысли смешались: детская фантазия? Месть за спрятанные конфеты? Страшные истории из интернета?
— Степа, — прошептала она в ответ, хватая его за руку. — Ты это специально говоришь? Потому что злишься на бабушку? Так нельзя, это очень серьёзно!
— Нет, мама, я честно тебе говорю, клянусь! — его голосок задрожал, глаза наполнились искренними, крупными слезами. — Я не вру. Она тебя… она тебя отравить хочет. Я видел! Не пей!
— Степан, это уже слишком! Прекрати немедленно! — нахмурилась Ирина, но внутри всё похолодело. Ребёнок не выглядел врунишкой в этот миг. Он выглядел смертельно напуганным.
В этот момент послышался глухой стук балконной двери — свекровь возвращалась. Степка, видя, что мама не верит ему до конца, а времени не осталось, действовал с быстротой, которой позавидовал бы фокусник. Он резко вскочил, схватил мамину полную чашку с компотом и ловко поменял её местами с нетронутой чашкой, стоявшей перед бабушкиным стулом.
— Пусть сама его тогда и пьёт, — пробурчал он себе под нос, уже сидя на месте, с невинным видом уставившись в тарелку. Сердце Ирины заколотилось как сумасшедшее.
Зинаида Степановна вошла на кухню, неся тарелку с дрожащим, прозрачным холодцом, и поставила её посреди стола с видом гостеприимной хозяйки.
— Ну, что, мои дорогие, будем ужинать? — весело, с какой-то неестественной оживлённостью, подмигнула она, протирая руки об фартук.
— А у нас что, праздник сегодня какой-то? — растерянно произнесла Ирина, её голос слека задрожал. Взгляд то и дело скользил к чашкам. — Вы такой стол приготовили, прямо как будто гостей ждёте.
— Можно сказать, что праздник! — продолжала улыбаться свекровь, усаживаясь на своё место. — Вот, решила немного постараться, отметить, так сказать, окончание моей первой рабочей недели в новом статусе. Мы тут все, слава богу, не пьющие собрались, так что… поднимем наш безалкогольный, свеженький компотик. Сама варила из замороженных ягод — смородинка, вишня… — Свекровь с церемониальным видом подняла свою чашку (ту самую, которую подменил Степка) и посмотрела на Ирину выжидающе. — Ну, Иришка, давай! За наш удачный совместный проект! Чтобы всё у нас получалось!
Ирина покосилась на свою чашку (теперь бывшую свекровину), а затем на ту, что в руках у Зинаиды Степановны. Если сын… если он не соврал… то свекровь сейчас поднимет то, что предназначалось ей. Она может отравиться. Паника, острая и леденящая, сжала горло. Признаться? Выложить всё? Но это значит выдать сына с головой, обвинить свекровь в чудовищном, в чём она не могла быть виновна… это же бред! Или нет?
— Зинаида Степановна, подождите, — Ирина, не помня себя, протянула руку и схватила свекровь за запястье, в котором та держала злополучную чашку, потянув её на себя. — Позже выпьем, давайте сначала… сначала поговорим. Как и договаривались.
— Да, ладно тебе, Иришка, какая серьёзность! — попыталась высвободить руку свекровь, но Ирина держала крепко. — Выпьем за удачу, а потом поболтаем!
— Нет, постойте! — чуть не закричала Ирина, и от этого крика в собственном голосе она сама вздрогнула. Свекровь замерла, удивлённая. — В общем… в общем… я хотела сказать, что мы… то есть я… мы не нуждаемся больше в няне. Мы не нуждаемся больше в ваших услугах. — Фраза вырвалась сухой, канцелярской, как из уведомления об увольнении. Ирина слышала её сто раз в стенах своего офиса, но никогда — в отношении себя и никогда — в своей собственной кухне.
Наступила тишина. Даже Степка перестал есть, уставившись на бабушку. Зинаида Степановна медленно, очень медленно поставила чашку с компотом на стол. Звук фарфора о дерево прозвучал невероятно громко. Она тяжело, как мешок с картошкой, опустилась на стул, лицо её стало каменным.
— То есть… как это «не нуждаемся»? — произнесла она тихо, без интонаций. — Уже? После недели? А я… я уже Аллочке, подруге моей, в Москву писала, что летом в гости приеду. Чем же это я вам так не угодила, а? Конфеты прятала? Овсянку заставляла есть? Классику читала?
— Понимаете, я… я просто устала, — губы Ирины предательски задрожали, все заготовленные речи испарились. — Я устала от этого… от этого чрезмерного внимания. Вас везде слишком много, Зинаида Степановна. В моей квартире, в моём расписании, в моих разговорах с сыном… Я… я не знаю, как это объяснить деликатно, но… мне иногда отчаянно хочется просто побыть одной. Со своим сыном. Или даже просто одной в тишине. А вы… вы всегда тут.
— А я — мешаю. Да? — произнесла свекровь совершенно ледяным, ровным тоном, в котором не было ни капли прежней пафосной обиды. Это был тон констатации факта. — Одной, говоришь? Хорошо. Хорошо, Ирина. Не дай бог тебе, конечно, когда-нибудь быть по-настоящему одной. Ладно, не смею больше задерживать. Всё ясно.
— Нет, я не это хотела сказать! Но… понимаете… — Ира безнадёжно пыталась что-то объяснить, вернуть разговор в какое-то человеческое русло, но слова ложились тяжёлыми, неуклюжими булыжниками и только ранили сильнее. Весь день, пока она продумывала этот разговор, ей казалось, что будет трудно, но она справится. На деле же это оказалось не трудно — это оказалось невыносимо.
Она хотела добавить что-то ещё, какое-то «но мы вас любим» или «вы заходите в гости», но в этот миг свекровь резко, с видимым усилием встала. Её лицо было белым, как стена. Она взяла со стола свою чашку с компотом (ту самую!), подняла её, посмотрела куда-то поверх головы Ирины, и… одним длинным, решительным глотком выпила до дна. Глотая, она не моргнула.
Затем поставила пустую чашку на стол с таким звоном, что вздрогнула посуда. Развернулась и, не сказав больше ни слова, не оглянувшись, твёрдыми шагами направилась к выходу.
Ирина схватилась за сердце. В ушах зазвенело. Если в чашке было что-то… если Степка не выдумал… что теперь будет? «Скорая», «смерть», «тюрьма», «мой сын видел» — обрывки мыслей пронеслись вихрем. Она попыталась вскочить из-за стола, чтобы остановить её, всё объяснить, но действия её были нелепы и медленны, как в дурном сне. Она не смогла нащупать под столом свои тапочки, потом запуталась в полах длинного, мягкого халата, споткнулась о ножку стула. И в этот момент, пока она, беспомощная, боролась с тканью, её слух уловил резкий, окончательный, как выстрел, стук входной двери. Щелчок замка прозвучал громче любого хлопка.
Свекровь ушла. Ирина стояла посреди кухни, босая, в растрёпанном халате, уставившись на ту самую, теперь пустую, чашку. И на лице сына, в котором читался уже не страх, а растерянность и вопрос. Что они только что натворили?
****
Ирина сразу же, резко повернулась к сыну. В её широко распахнутых глазах, читался уже не просто испуг, а настоящая, животная паника. Она опустилась перед Степой на колени, схватив его за плечи так, что он вздрогнул.
— Сынок, Степушка, родной, ты сейчас же скажи мне честно, как взрослый: ты пошутил? Это была шутка? Про порошок и про то, что бабушка что-то подсыпала? — голос её срывался на высокой, визгливой ноте.
— Да нет же, мама! Я правду говорю! — обиделся сын, его собственные глаза наполнились слезами от маминой грубости и недоверия. — Я же не вру!
Затем Степка, вывернувшись из её хватки, решительно встал из-за стола и направился не к выходу, а к углу кухни, где под раковиной стояло мусорное ведро. Не брезгуя, он приоткрыл крышку, немного порылся там среди очисток и обёрток и через мгновение торжествующе, как охотник за сокровищами, достал маленькую, смятую, но явно белую бумажку, похожую на кулёчек из-под леденца или лекарства. Он широко, победно улыбнулся, протягивая её матери:
— Вот она — бумажка! Бабушка развернула её над твоей чашкой, одним махом высыпала всё, а бумажку смяла и кинула в ведро. А я видел! Я в дверях стоял тихонько, хотел выскочить и «ку!» крикнуть, напугать её. Но когда увидел, что она делает… я замер. А она меня заметила, обернулась. Но, видимо, подумала, что я ничего не разглядел, потому что даже не удивилась, не испугалась, а сразу начала своё: «Степа, руки иди мыть! Степа, футболку переодень, вся в пыли!». А бумажка вот — тут.
Ни слова не говоря сыну, Ирина, с бумажкой в дрожащих пальцах, как с уликой, схватила со стола телефон. Её руки тряслись так, что она дважды промахнулась мимо иконки вызова. Наконец, она набрала номер свекрови, прижала трубку к уху. Монотонные, длинные гудки резали слух. Раз, пять, десять… Никто не поднимал.
— Господи… — только и смогла выдохнуть Ирина, и в этом слове был весь ужас. — Ей, наверное, уже плохо. Сердце… живот… Степ, быстро-быстро одевайся! Куртку, шапку! Пойдём к бабушке сейчас же!
Степка, напуганный окончательно маминой бледностью и дрожью, молча и с недетской скоростью начал одеваться, путая рукава и застёжки. Ирина, не глядя, натянула на себя первое, что попало под руку — старый пуховик, на ноги — сапоги на молнии. В тот самый момент, когда она, уже одетая, схватила ключи и открыла рот, чтобы крикнуть сыну «Выходи!», раздался резкий, настойчивый звонок в дверь.
Ира, вся во власти одной мысли, подумала, что это свекровь, что ей стало плохо и она вернулась или не дошла. Она резко, почти сорвав цепочку, открыла дверь и… буквально столкнулась лбом с грудью высокого, дородного мужчины в зимней куртке, от которой пахло морозом, соляркой и дальними дорогами.
– Сюрприз! — весело, громко и немного устало закричал Олег, растопырив руки с двумя огромными сумками. Обветренное и уставшее лицо мужа светилось радостью. — Сдали объект раньше срока, премию получили, ещё и на целую неделю раньше домой отпустили! Я специально никому не сообщал, чтобы вас обрадовать! Ну как, сюрприз удался?
Ирина, не в силах обработать эту информацию, на автомате быстро чмокнула мужа в щеку, что заставило его брови медленно поползли на лоб. Он ожидал другого приёма — объятий, смеха, вопросов. Жена же была бледна как полотно и смотрела сквозь него.
— Ох, Олежка… — прошептала она. — Вот у нас сюрприз так сюрприз… Заноси сумки в коридор и бежим скорее к твоей маме! — выпалила она торопливо, пытаясь протолкнуть его в прихожую.
— К маме? Сейчас? А что случилось? — теперь уже Олег растерялся окончательно. Он переводил взгляд с перепуганной, одетой на вынос жены на молча, по-взрослому серьёзного сына в шапке и не мог ничего понять. Картина не складывалась в радостную встречу.
— По дороге объясню! Времени нет, Олег, ты меня слышишь? Счёт, может, идёт на минуты! — Ирина говорила совершенно непонятные, отрывчатые вещи, её глаза бегали.
Олег, видя её состояние, больше ни о чём не стал спрашивать. Он швырнул сумки вглубь коридора и выскочил обратно на лестничную площадку. — Всё, я готов, бежим!
Едва они втроем оказались в лифте, и дверь с гулким звуком закрылась, Ирина, глядя в пол, выдохнула:
— Олежка, понимаешь… твоя мама… она хотела меня отравить. Подсыпала какой-то порошок в мой стакан с компотом. А Степка… Степка взял и поменял наши со свекровью стаканы местами. В общем, твоя мама выпила мой компот, потом я ей сказала, что нам больше няня не нужна, она обиделась и ушла. А теперь я звоню — она трубку не берёт! Она могла выпить эту гадость! Может, ей уже… уже совсем плохо! Мы могли… я могла…
— Что-о-о? — Олег прислонился спиной к холодной стенке лифта, чтобы устоять на ногах. Лицо его выражало полное и абсолютное непонимание, смешанное с нарастающим ужасом. — Вы что тут, совсем с ума посходили? О чём ты говоришь, Ира? Мама? Отравить? Да ты в своём уме? Это же бред!
Дверь лифта с дребезгом открылась на первом этаже, и Ивашкины, как один, высыпали в подъезд. Не сговариваясь, они побежали к соседнему подъезду, где жила Зинаида Степановна. Олег, длинными шагами обгоняя их, подбежал к двери первый и стал лихорадочно звонить в дверь, нажимая на звонок раз за разом.
— Мама! Мама, открой! Это я, Олег! — его голос, обычно такой спокойный, звучал сдавленно и испуганно.
Тишина. Абсолютная тишина за дверью. Ирина прислонилась к стене, ей было дурно. Степка прижался к ней, понимая, что его «правда» привела к чему-то очень страшному.
И тут Олег, ударив себя по лбу, вспомнил.
— Ключи! У нас же есть ключи! — Он бросился обратно к лифту. Сердце его бешено колотилось, в висках стучало. Убегая, он крикнул через плечо, и в голосе его звучала уже не паника, а решимость: — Ира, вызывай скорую! Быстро! На всякий случай!
Он рванул к лифту, нажимая кнопку. В этот самый момент, с лёгким шелестом, створки лифта в его подъезде разъехались, и из кабины медленно, величаво, с авоськой в руке, вышла Зинаида Степановна. Она была в том же самом бордовом халате, лишь накинув сверху старомодное пальто.
— Сынок? — охнула она, увидев Олега, и её глазах отразилось самое искреннее, неподдельное изумление. Она тут же обняла его, уронив авоську и расплакалась. — Олеженька, родной! Ты как тут? А я тебя ждала-ждала…
— Мама, ты почему трубку не берёшь?! — почти закричал Олег, охватывая её за плечи и отодвигая, чтобы посмотреть в лицо. — Ира тебе названивает, не может дозвониться! Мы тут с ума сходим!
В этот момент подбежали Ирина со Степой. Ирина, запыхавшаяся, с расширенными зрачками, уставилась на свекровь.
— Зинаида Степановна! Вы как себя чувствуете? — завизжала она, хватая её за руку. — Скорая сейчас приедет, держитесь! Дышите глубже! Не закрывайте глаза!
Но свекровь, игнорируя слова Ирины, как будто не слыша их вовсе, смотрела, не отрываясь, на сына. В её взгляде была обида вселенского масштаба.
— Я, — начала она с придыханием, — я с этой особой… с твоей женой, разговаривать не намерена. Ни по телефону, ни вживую. Выбросила меня, как использованную тряпку! А я… — она всхлипнула, вытирая слезы краем халата. — Похудел-то как, Олеженька мой, замучили тебя там… — мать чмокнула сына в щеку. — А я, когда меня… когда меня попросили на выход, к Гавриловне, соседке, решила зайти. Чайку попить, поплакаться в жилетку. Сижу, а сердце не на месте, думаю, домой надо бы, может, ещё чего. А тут ты… вот ты, родной… — Зинаида Степановна снова начала всхлипывать. — А вы-то чего здесь все столпились? В гости ко мне?
— Зинаида Степановна, — тихо, провалившимся голосом начала Ирина. — Вы… вы выпили не свой компот. А мой.
— Ну и что? — раздраженно, сквозь слёзы не выдержала свекровь. — Какая, к лешему, разница? Весь компот из одной кастрюли! Я же сама варила!
— Ну, как же… — Ирина совсем растерялась, её уверенность начала давать трещину. — А порошок… тот… белый… Вы же меня… отравить хотели… а теперь вот и сами, возможно, отравились… — она говорила всё медленнее и тише, а затем, нахмурив брови, перевела тяжёлый, полный вопроса взгляд на Степку, который тут же, как мышь, юркнул и спрятался за спину отца.
— Я правду сказал! — послышался из-за папиной спины звонкий, обиженный на весь мир голосок. — Бабушка подсыпала яд в мамин компот! Я сам видел! Белый порошок!
В наступившей тишине эти слова прозвучали как приговор. Все замерли. Зинаида Степановна перестала всхлипывать. Она выпрямилась, её лицо из обиженного стало сначала изумлённым, потом невероятно оскорблённым, а потом… по нему начало расползаться понимание, смешанное с горькой иронией.
— Господи… Боже ты мой… — она схватилась за сердце, делая глубокий, шумный вдох. — Какой яд?! Какое отравление?! Да это была сахарная пудра! Сахарная пудра!
Она посмотрела на их округлившиеся глаза, на бледное лицо невестки, на испуганные глаза внука, выглядывающего из-за Олега, и медленно, с расстановкой, начала объяснять, будто разговаривала с очень непонятливыми, но любимыми детьми:
— В компот мало сахара положила, на вкус кислятиной отдавал. Подумала, что обычный сахар-песок не растворится быстро в холодном уже компоте, будет хрустеть на зубах. А у меня на полке сахарная пудра осталась, для пасхальных куличей. Вот и добавила каждому в стакан по щепотке, размешать — и сладко сразу. Видимо, Степка-то как раз подсмотрел, когда я в последний, в твой, Ирина, стакан добавляла… — Она покачала головой, и в её голосе появились нотки уже не обиды, а какого-то трагикомического недоумения. — А вы… вы что же подумали? Серьёзно? Вы подумали, что я… что я Иру отравить хотела? Матушки мои… Да я… да я же…
Она не нашлась, что сказать. Она просто смотрела на них — на сына, невестку, внука — с таким выражением, в котором было всё: и шок, и ранение от чудовищного подозрения, и горькая усмешка над всей этой нелепой ситуацией.
Все стояли, растерянно глядя на Зинаиду Степановну, не зная, что сказать, как дышать, куда девать этот комически-ужасный, свалившийся на них всем груз нелепости, страха и стыда…
– Ну, спасибо, невестушка! Спасибо на добром слове! – голос Зинаиды Степановны дрогнул, но не от слёз, а от какой-то горькой, ледяной обиды, проникшей в самую глубь. – Значит, преступницей меня считаешь? Мало того, что плохой няней, да ещё и отравительницей? Открыла мне глаза, дорогая! Показала, кто я для тебя на самом деле.
Её тонкие и бледные губы заметно задрожали. Зинаида Степановна медленно, словно вдруг постарев на десять лет, наклонилась, подняла свою авоську с пустой, звенящей банкой, и, не глядя больше ни на кого, поплелась в сторону своей квартиры. Каждый шаг давался ей с видимым усилием, будто она несла не авоську свой несуществующий груз вины, который на неё так легкомысленно взвалили.
— А что я должна была подумать, Зинаида Степановна? — почти бессильно развела руками Ирина, чувствуя, как почва окончательно уходит из-под ног. — Вы сами… обстановка… Степка видел…
— Да всё, что угодно, дура, но не это! — резко, с неожиданной силой бросила свекровь через плечо, не оборачиваясь. Она остановилась у своей двери, копаясь в кармане пальто в поисках ключа. — Значит, серьёзно так решила: яд. И мне стакан со смертельной дозой поставила, сама того не ведая? Ай да невестка, ай да детектив! — Зинаида грустно, беззвучно усмехнулась.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.