— Да это не то… не так всё было! — пыталась оправдаться Ирина, но слова путались, цеплялись друг за друга. — Это вышло как-то… автоматически. На нервах, в панике! — И вдруг силы окончательно оставили её. Она просто закрыла лицо ладонями, почувствовав, как по щекам, горячим и солёным, текут предательские, горькие слёзы. Слёзы стыда, растерянности и полного краха. Степка, испугавшись маминых рыданий, обнял её за колени, прижался, и его тихое, испуганное хныканье добавило последнюю ноту в этот домашний диссонанс.
А Олег стоял, как истукан, совершенно потерянный. Он смотрел то на спину уходящей матери — сгорбленную, обиженную, то на плачущую жену и хныкающего сына. Разрывался. Бежать за матерью? Успокаивать тут? Его мужская, простодушная логика не справлялась с таким вихрем женских эмоций и детских страхов. Он просто стоял, сжав кулаки, чувствуя себя абсолютно беспомощным и виноватым одновременно.
Только Зинаиду Степановну, казалось, не тронули эти слёзы. Она нашла ключ, с лёгким скрежетом вставила его в замочную скважину. Открывая дверь своей одинокой квартиры, она обернулась и посмотрела прямо на сына. Её голос был удивительно спокоен:
— Олежка, сынок, зайди завтра ко мне. Часика в три. Поговорить надо. А сейчас… — мать махнула рукой, будто отмахиваясь от назойливой мошкары, — идите домой.
Зинаида Степановна скрылась за дверью.
Молчаливые и подавленные Ивашкины вернулись в свою квартиру. Тяжёлое, гнетущее настроение витало в воздухе, как туман. Казалось, даже свет от лампы стал каким-то тусклым и безрадостным. Ирина, не глядя на мужа, промямлила: «Я Степу спать уложу» — и увела сына в комнату. Олег молча скинул куртку, прошёл в спальню, взял полотенце и отправился в душ. Вода смывала с него дорожную пыль и усталость, но не могла смыть тягостный осадок с души.
Потом он вышел на кухню, сел за стол, где ещё стояли нетронутые тарелки с холодцом и картошкой, и без аппетита, механически начал есть. Еда казалась безвкусной. Он встал, распахнул настежь форточку. Резкий, холодный воздух ворвался в комнату. Олег достал из кармана пачку сигарет, закурил, прислонившись к подоконнику. Ему было до тошноты грустно. Две его самые любимые на свете женщины — мать и жена — и они словно с разных планет. Никак не могли найти общий язык, постоянно сталкиваясь, как льдины. А теперь… теперь, после сегодняшнего, они, кажется, и вовсе стали врагами. И он, Олег, зажатый между ними, чувствовал себя никудышным миротворцем, который только всё усугубляет.
Ирина в это время сидела в глубоком кресле возле кровати сына. В руках у неё была книга про Незнайку, но мысли витали далеко. Она читала на автомате, путая слова, пока Степка, уже в пижаме, не прервал её.
— Мам, — тихо позвал он, устроившись поудобнее.
— Что, сыночек? — вздохнула Ирина, отрываясь от тяжёлых, как гири, раздумий. Она никак не могла избавиться от давящей тяжести на душе, от чувства, что всё пошло не так, криво и ужасно.
— А ты знаешь, Наташа Ростова… она такая красивая была, — задумчиво произнёс Степка, глядя в потолок. — Просто такая красивая… прям как Лиза Гаврилкина из моей группы.
— Да? — Ирина покосилась на сына, удивлённая этим неожиданным сравнением из мира взрослой классики и детсадовской жизни. — Сынок… а тебе… в самом деле нравилась та книга, которую читала бабушка?
— Сначала вообще не нравилась, — честно признался мальчик. — Скучно. Никаких драконов. А потом… потом бабушка начала и читать, и рассказывать, и объяснять своими словами. И про войну она рассказывала не страшно, а… как приключение. Ну, почти. Интересно было.
Оба вздохнули, каждый о своём. В комнате повисло молчание, тёплое и задумчивое.
— Сынок, а ты хотел бы… ну, чтобы как раньше? Гулять с бабушкой? И в парк ходить? — осторожно спросила Ирина.
— Если бы она разрешала мне в футбол с пацанами погонять хоть пятнадцать минут, то и в парк можно, — дипломатично заявил Степка. — Ты знаешь, мам… — он приподнялся на локте, и его глаза в полумраке детской вдруг загорелись неподдельным детским восторгом. — Бабушка купила кормушку для птиц! Настоящую, деревянную, с крышей! И сказала, что когда приедет папа, то мы все вместе её в парке повесим. На самое видное место! А ещё… — он понизил голос до конспиративного шёпота, — мы белкам орехи относим. Они прямо из рук берут, не боятся! — Он снова лёг на подушку и глубоко, со смыслом вздохнул, будто вспоминая эти секунды лесного доверия.
Ирина слушала, и в её душе что-то сжалось до боли. Не «бабки на лавочке», а кормушки и ручные белки. Не нудные нотации, а рассказы о Наташе Ростовой, похожей на девочку из садика.
— Так ты знаешь, папа уже дома, — ухватилась она за эту соломинку, за этот луч. — Сходите завтра с ним к бабушке. Про кормушку поговорите. И про гантели… ты же хотел.
— Ладно, схожу, — согласился Степка, уже засыпая. — Я и сам хотел предложить. Она же мне обещала отдать папины старые гантели, маленькие. Для тренировки.
Ирина выключила ночной светильник, долго сидела в темноте, слушая ровное дыхание сына. Потом наклонилась, поцеловала и вышла.
В спальне было тихо. Олег лежал на спине, глаза закрыты, дыхание ровное. Но Ирина знала — муж не спит. Он просто притворяется, давая ей пространство, или сам не хочет начинать тяжёлый разговор. И ей сегодня, честно, тоже не хотелось говорить. Не было слов. Только усталость и этот странный, новый виток мыслей.
Она тихонько, чтобы не потревожить его, легла на свой край кровати, повернулась на бок, спиной к мужу, но потом, через минуту, осторожно перевернулась и обняла егок, прижавшись лбом к его лопатке. Он не шевельнулся, не сказал ни слова, только накрыл её руку своей ладонью. И так, в тишине, в этом немом диалоге прикосновений, они и уснули — уставшие, с нерешенными проблемами, но… вместе. А завтра… завтра будет новый день.
****
Теперь в доме Ивашкиных всё перевернулось с ног на голову. Воцарилась непривычная, гулкая тишина. Зинаида Степановна больше не приходила совсем. Не было слышно её настойчивого звонка в дверь по утрам, не звучали её комментарии по поводу разбросанных игрушек, не пахло её фирменными пирогами, которые она, бывало, приносила «просто так». И от этой тишины, как ни парадоксально, на душе у Ирины с каждым днём становилось тяжелее и невыносимее. Пустота в квартире ощущалась физически, как недостающее звено в привычном, хоть и раздражающем, ритме жизни.
Она даже пыталась наладить мосты через мужа:
— Олег, пригласи маму на обед в воскресенье, я уху финскую приготовлю. Со сливками, как она любит.
А однажды, набравшись храбрости, сама набрала номер свекрови. Сердце колотилось, как у школьницы. Трубку подняли после четвертого гудка, но услышав её голос: «Зинаида Степановна, это Ира…», — на той стороне молча положили трубку. Это было хуже любых слов. А ещё ударом под дых стало другое открытие: Зинаида Степановна отписалась от неё в соцсетях. Пропала из друзей. Этот современный, безмолвный жест был понятен и болезнен: «Ты для меня больше не существует». Ирина тогда весь вечер сидела, уставившись в экран, чувствуя себя последней дурой и извергом.
Няня теперь, конечно, была не нужна. По крайней мере, на ближайшие два с половиной месяца, ведь Олег приехал домой и был рядом. Степка ликовал: папа был куда более веселым и понимающим компаньоном, чем строгая бабушка. Зинаида Степановна, однако, не пропала с горизонта совсем. Она регулярно звонила Олегу, передавала через него гостинцы для Степки — то пакет домашнего печенья, то новую книжку про динозавров. Иногда они с сыном и внуком «случайно» пересекались во дворе, и тогда раздавался счастливый крик Степки: «Бабуля!», и они шли кормить уток. Но порог дома сына Зинаида Степановна не переступала. И никогда, ни разу, даже в разговоре с Олегом, не передавала привет Ирине. Как будто её и не было.
Прошёл целый месяц. Целых тридцать дней холодной, методичной обороны. Зинаида Степановна не сдавалась. И Ирина, вконец измученная чувством вины и этой абсурдной войной, поняла: ничего не остаётся, кроме как капитулировать. Гордость — вещь дорогая, но семейный мир дороже.
На работе подруги, видя её подавленное состояние, пытались успокоить, но уже другими, более мягкими словами.
– Ир, да перестань ты изводиться, как самозванка перед расстрелом, — говорила Алла Донченко, попивая кофе. — Бледная вон какая стала, круги под глазами — фиолетовые, так и до больничного недалеко. А всё почему? Известно же — все болезни от нервов и глупых обид.
– Ой, девочки, не говорите, — махнула рукой Ирина, бесцельно перекладывая бумаги на столе. — Сама чувствую, что эта история добила меня окончательно. Как будто камень на шее. И не знаю, как его снять.
Но «камень», как выяснилось, был совсем другого происхождения и веса.
Прошла ещё одна неделя мучительного молчания. И однажды утром Ирина проснулась от внезапного, резкого приступа тошноты. Она лежала с закрытыми глазами, надеясь, что это пройдёт — наверное, вчерашний салат был не очень свежий. Но нет, волна повторилась. Она осторожно поднялась и, придерживаясь за стенку, дошла до ванной. Умылась прохладной водой, посмотрела на своё бледное отражение в зеркале и вдруг… замерла. Леденящая догадка, стремительная и неумолимая, пронзила её с головы до ног. Это состояние… оно было ей знакомо. Очень хорошо знакомо. Степка… пять лет назад… та же утренняя слабость, тот же металлический привкус во рту.
– Олееег! — не своим голосом закричала Ирина и бросилась обратно в спальню, забыв про осторожность.
Сонный муж, сражённый дома сидением и непривычно долгим сном, вскочил с кровати, как от взрыва, и уставился на жену глазами, в которых читалась полная, абсолютная неготовность к катаклизмам.
– Что, Ириш? Что случилось? — прохрипел он. — Пожар? Потоп? Ураган? Степка?
– Нет! — Ирина схватила его за рубашку. — Беременность! Олежка, мне кажется… нет, я почти уверена… Я беременна!
– Да ладно, — растерянно улыбнулся Олег, его мозг явно отказывался обрабатывать информацию в таком формате и в такой ранний час. — Не может быть. Чего делать-то теперь?
– В аптеку бежать! Сейчас же! За тестом! — уже почти пританцовывая от нетерпения и ужаса, скомандовала Ирина.
Через час, которые показались вечностью, они уже знали. Знание лежало на краю ванны в виде пластиковой полоски с двумя яркими, недвусмысленными чертами. Жизнь их бесповоротно изменилась. Скоро их семья станет больше на одного маленького, кричащего, пахнущего молоком человечка. Ирина плакала, сидя на корточках, — тихо, счастливо, снимая с души камень и кучу других, накопившихся страхов. Олег, опустившись рядом, обнял её, смеялся каким-то сдавленным, басовитым смешком и гладил её взъерошенные утренние волосы, повторяя: «Ну ты даёшь, Ир… Ну ты даёшь…»
В этот момент дверь в ванную со скрипом приоткрылась, и на пороге появился Степка, только что проснувшийся, с помятой щекой и игрушечным роботом в руке.
— Доброе утро! — хрипло сказал он. — А чего это вы тут плачете? Опять мама с бабушкой ругается?
— Степа, сынок, — Олег обернулся к нему, его лицо светилось такой радостью, что ребёнок насторожился. — У тебя скоро, понимаешь, родится братик. Или сестричка. Наша мама… она беременна!
Степка отреагировал не сразу. Он осторожно, как будто боясь спугнуть, вошёл, поставил робота на стиральную машину, подошёл к маме, обнял её за шею и прижался. А потом… потом он тоже заплакал. Тихо, без звука, просто прижимаясь к маминой щеке. Теперь они плакали втроём, сидя на холодном кафельном полу — от радости, от неожиданности, от предвкушения чего-то огромного и нового.
Когда первые эмоции схлынули и все умылись уже по-настоящему, Степка, вытирая лицо полотенцем, серьёзно посмотрел на маму, затем на папу и вынес вердикт:
— Надо бабушке рассказать.
— Конечно, сынок! — тут же согласился Олег. — Расскажу сегодня же, позвоню!
— Нет, — тихо, но очень твёрдо сказала Ирина. Она встала, выпрямилась, и в её глазах появилась решимость, которой ей так не хватало последний месяц. — Мы пойдём все вместе. И расскажем. Но не просто так. Устроим бабушке настоящий сюрприз.
Через пару часов, тщательно собравшись и даже слегка нарядившись, Ивашкины в полном составе стояли у двери квартиры Зинаиды Степановны. Степка нервно переминался с ноги на ногу, сжимая в руках маленькую, изящно перевязанную лентой коробку — их «аргумент».
Зинаида Степановна открыла почти сразу, как будто ждала кого-то. Увидев на пороге всех троих, а главное — Ирину с этой коробкой в руках, она сразу же поджала губы, и её лицо приняло знакомое каменное, отстранённое выражение.
— Доброе утро, — сухо сказала она, блокируя проход своим телом. — Чего надо?
— Мам, мы по очень важному делу, — загадочно, с лёгкой улыбкой произнёс Олег. — Придётся нас впустить. Это касается абсолютно всех нас.
— Ну, раз важное… — свекровь с явным недоверием отошла в сторону, гордо подняв подбородок. — Так и быть, заходите. Только на кухню, пожалуйста. В гостиной у меня… не прибрано.
Они прошли на кухню. Маленькую коробку Ирина поставила в самый центр стола, застеленного старомодной клеёнкой в клеточку. Все сели вокруг — как когда-то, когда собирались в этой квартире в день рождения Зинаиды Степановны, только атмосфера была теперь иной, напряжённо-предвкушающей.
— Это вам, Зинаида Степановна, — тихо, почти робко сказала Ирина, подталкивая коробку к ней. — Откройте, пожалуйста.
— Не нужны мне от вас никакие подарки, — снова надула губы Зинаида, но взгляд её уже с любопытством скользнул по банту. — Откупиться хотите? Не выйдет.
— А это, мам, не совсем от нас, — подмигнул Олег, обнимая за плечи Ирину.
Зинаида Степановна удивлённо подняла брови, но любопытство пересилило. Она развязала ленту (аккуратно, не порвав), сняла крышку и осторожно заглянула внутрь. Там, на мягкой белой бумаге, стоял небольшой, но изумительно красивый торт, украшенный цветами из мастики, а рядом лежала открытка. Бабушка, уже забыв о гордости, аккуратно достала открытку, надела очки, висевшие на цепочке на груди, и прочла вслух, медленно, по слогам:
«Дорогая бабушка! В наш дом летит аист! Жди меня, я скоро буду! Очень хочу увидеть тебя скорее!»
Зинаида Степановна замолчала, затем подняла глаза и растерянно посмотрела на сияющего сына, на улыбающуюся, но нервно теребящую пакет невестку, на Степку, который уже не мог усидеть и подпрыгивал на стуле. Потом она нахмурила брови, в её глазах пробежала тень недоверия, затем — догадки, и, наконец, её озарило полное, безоговорочное понимание. Щёки её покрылись румянцем.
— Не может быть… — прошептала она. — Аист? В наш дом? Ира… правда? — Губы её задрожали, и очки вдруг запотели.
— Правда, мама, — кивнула Ирина, и слёзы снова навернулись на глаза. — И теперь нам без вас… без вас точно не справиться. Никак. Простите меня. За всё.
— Ой, доченька ты моя… — вдруг вырвалось у Зинаиды Степановны, и это слово прозвучало так неожиданно и искренне, что Ирина аж вздрогнула. — Это ты меня, старую ворчунью, прости! Дуру несговорчивую! — Она подскочила со стула, смахнула очки и крепко-крепко обняла невестку, прижав её к своему бордовому халату. — Спасибо вам, дети мои! Спасибо! Такой подарок… такой подарок мне сделали!
Маленькая Мирослава родилась точно в срок, крепкая, громкая и невероятно красивая. Имя для внучки, после недолгих семейных обсуждений, выбрала, конечно, бабушка. Она сказала, положив руку на спящий комочек в конверте:
— Моя внучка нашу семью снова собрала, как рассыпавшиеся бусины. Мир принесла в наши души и в наш дом. Значит, и имя у неё будет — Мирослава. Мира для всех нас.
Теперь невестка и свекровь — не просто родственники. Они — лучшие союзники, почти подруги. Зинаида Степановна, получив официальный статус главного советчика и помощницы, расцвела. А в вопросах воспитания Степы и маленькой Миры они удивительным образом нашли полную гармонию: бабушка отвечает за сказки, интересные истории и кормление птиц, а мама — за современные методики, спорт и расписание. И они больше никогда не спорят. Потому что теперь они — одна команда.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.