Максим ворвался в квартиру матери как ураган, едва не снес вешалку в прихожей.
— Мам! Мы решили пожениться! — выдал он с порога, сияя как новогодняя елка.
Галина Петровна, женщина пятидесяти лет, с безупречной укладкой и таким же безупречным чувством собственной правоты, отставила чашку с кофе и прищурилась:
— Максимка, милый, а не рановато ли? Вы же всего полгода встречаетесь...
— Мам, когда встречаешь свою судьбу, не нужно ждать! Лена — самая замечательная девушка на свете!
— Эта твоя Лена... — Галина Петровна поморщилась, будто попробовала лимон. — Она ведь из детского дома, верно?
Максим напрягся:
— Да, мам. И что с того?
— Максимка, ты же умный мальчик. Подумай сам: нормальные родители от детей не отказываются. Значит, у нее там какая-то наследственность... Алкоголики, наркоманы, а то и похуже.
— Мама! — Максим побагровел. — Ты сейчас серьезно?
— Абсолютно серьезно. — Галина Петровна встала и начала расхаживать по комнате, явно входя во вкус. — Я не для того потратила столько лет на твое воспитание, чтобы ты связал свою жизнь с неизвестно кем! Представь, у вас родятся дети, а они...
— Они будут здоровыми и счастливыми! — перебил Максим. — Лена получила красный диплом университета, работает бухгалтером, не пьет, не курит...
— Пока не пьет, — зловеще протянула мать. — А гены-то никуда не денешь. Вот возьмет и запьет в тридцать лет. Или в сорок. И что ты тогда будешь делать?
— Мама, ты это слышишь? — Максим схватился за голову. — Ты осуждаешь человека за то, что она родилась не в той семье?
— Я осуждаю твою наивность! — Галина Петровна повысила голос. — Я хочу для тебя лучшего! Девушку из хорошей семьи, с родословной...
— Мы что, собак разводим?! Родословная тебе нужна!
Так началась война. Максим приводил Лену в гости — мать изображала ледяную вежливость, от которой можно было обморозиться. Лена, девушка с огромными серыми глазами и тихим голосом, пыталась угодить будущей свекрови: пекла пироги, приносила подарки, помогала по хозяйству.
— Спасибо, милочка, — холодно благодарила Галина Петровна, принимая очередной пирог. — Но я предпочитаю покупные, там хоть санитарные нормы соблюдаются.
После таких визитов Лена плакала, а Максим скрежетал зубами.
— Может, правда не надо? — всхлипывала Лена. — Я не хочу ссорить тебя с матерью...
— Еще чего! — рычал Максим. — Поженимся, переедем в другой город, и все!
Очередной скандал случился в воскресенье. Максим приехал к матери в последней попытке образумить ее.
— Мама, ну что тебе Лена сделала? — умолял он. — Она же золотая девушка!
— Позолота может и стереться, — отрезала Галина Петровна, яростно протирая и без того сверкающий кран на кухне. — Я тебе в последний раз говорю: или она, или я.
— То есть как?
— А так! Женишься на этой детдомовской — можешь забыть, что у тебя есть мать!
— Отлично! — взорвался Максим. — Тогда прощай!
Он хлопнул дверью так, что задребезжали стекла в серванте. Галина Петровна осталась стоять посреди кухни, сжимая в руках тряпку. Сердце щемило, но она гордо задрала подбородок: «Я права. Я всегда права. Он еще спасибо скажет».
Прошла неделя. Максим не звонил. Галина Петровна тоже не звонила — из принципа. Зато она решила сделать генеральную уборку. Надо же чем-то занять себя, когда единственный сын объявил бойкот.
Разбирая антресоли, она наткнулась на старую обувную коробку, запыленную и перевязанную бечевкой. Галина Петровна нахмурилась — она не помнила такую. Развязала, открыла.
Внутри лежали фотографии. Пожелтевшие, с загнутыми уголками. На первой — молодая женщина в роддоме с младенцем на руках. Галина Петровна всмотрелась и похолодела. Женщина на фото — это она сама. Тридцатилетней давности, но точно она.
А младенец...
С трясущимися руками она стала перебирать снимки. Вот она в роддоме. Вот с новорожденным. Вот крошечный ребенок в пеленке...
И вдруг — другие фотографии. Маленький мальчик лет трех, в детском саду. Потом школьник с портфелем. Подросток с футбольным мячом. И на обороте каждой, выведенное чужим аккуратным почерком: «Максим. 1995 год. Максим. 2000 год. Максим. 2005 год».
Галина Петровна опустилась на пол прямо там, у антресолей, не в силах стоять. Сердце колотилось как бешеное. Она помнила... нет, она забыла. Нет, она заставила себя забыть.
Тридцать лет назад Галина была другой. Молодой, одинокой, испуганной. Родила в двадцать от человека, который исчез, едва узнав о беременности. Ребенка она оставила в роддоме. Просто ушла, подписав отказ.
Потом были годы, карьера, новый брак, который тоже развалился. И через восемь лет после того дня — усыновление. Она усыновила мальчика из детского дома. Ей сказали, что мать его умерла при родах, отец неизвестен.
Она назвала его Максимом. Как и того, первого, от которого отказалась. Но в документах первого ребенка имени не было — она не дала ему имени, ушла слишком быстро.
Руки тряслись так, что фотографии рассыпались по полу. Галина Петровна вспоминала обрывки: как работница детдома при усыновлении странно на нее смотрела. Как говорила: «Вы уверены? Может, сначала документы все посмотрите?» Как Галина отмахнулась: «Зачем? Все равно буду любить как родного».
Господи. Боже мой.
Она усыновила собственного ребенка, не зная об этом.
В коробке, на самом дне, лежал пожелтевший конверт. Дрожащими пальцами Галина Петровна вскрыла его. Письмо. От Анны Сергеевны Кравцовой, той самой работницы детдома, которая умерла пятнадцать лет назад.
«Галина! Если ты читаешь это письмо, значит, нашла коробку. Я должна была сказать тебе правду тогда, но побоялась — ты была так счастлива, найдя сына. А закон запрещал мне раскрывать тайну усыновления, даже когда речь о биологической матери. Мальчик, которого ты усыновила, — это тот самый младенец, от которого ты отказалась восемь лет назад. Совпадение? Судьба? Чудо? Я собрала эти фотографии для тебя. Когда-нибудь расскажи ему правду. Он имеет право знать, что ты дважды стала его матерью. С уважением, А.С.»
Галина Петровна зарыдала. Впервые за много лет — навзрыд, по-настоящему, без остановки. Она отказалась от ребенка, потому что боялась. Боялась осуждения, бедности, одиночества. А потом судьба дала ей второй шанс.
И вот теперь она, этот ребенок, ее Максим, которого она бросила и нашла, которого вырастила и любила, — он влюбился в девушку из детдома. В такую же брошенную, как когда-то был брошен он сам.
А она, его мать, говорила: «Нормальные родители от детей не отказываются».
— Я... я не нормальная тогда была, — прошептала Галина Петровна в пустую квартиру. — Я была трусиха. Эгоистка. Я отказалась от тебя, Максимка...
Она сидела на полу еще час, пока слезы не высохли. Потом встала, умылась, привела себя в порядок. И набрала номер сына.
— Алло? — раздался холодный голос Максима.
— Максим, это мама. Приезжай пожалуйста. С Леной. Мне нужно кое-что вам рассказать.
— Мама, если ты опять...
— Нет. Я хочу попросить прощения. У вас обоих.
Пауза.
— Мы будем через час.
Галина Петровна накрыла стол. Достала лучший сервиз, испекла пирог — сама, не купила. Разложила на столе фотографии.
Когда они пришли, Лена сразу напряглась, а Максим выглядел настороженным.
— Садитесь, пожалуйста, — тихо сказала Галина Петровна.
Они сели. Молча. Ждали.
— Лена, милая, — начала Галина Петровна, и голос предательски дрожал. — Я хочу попросить у тебя прощения. За все, что говорила. За то, как себя вела.
— Мама, что случилось? — нахмурился Максим.
— Случилось то, что я вспомнила... нет, осознала, кто я есть на самом деле. — Она протянула руку к фотографиям. — Максим, я никогда не рассказывала тебе всю правду об усыновлении.
— Ты говорила, что моя биологическая мать умерла.
— Я думала, что так и есть. Но я ошибалась. — Глубокий вдох. — Максим, твоя биологическая мать — это я.
Тишина была такой плотной, что можно было резать ножом.
— Что?! — Максим побледнел.
Галина Петровна рассказала все. О том, как бросила новорожденного. О том, как через восемь лет усыновила его, не зная правды. О коробке, письме, фотографиях.
— Я отказалась от тебя, потому что испугалась, — говорила она сквозь слезы. — Потому что была эгоисткой. Потому что думала только о себе. Нормальные родители от детей не отказываются, говорила я? — Галина Петровна горько усмехнулась. — Я отказалась. От тебя. От самого дорогого, что у меня было.
Максим сидел молча, словно громом пораженный. Лена взяла его за руку.
— А потом судьба дала мне второй шанс, — продолжала Галина Петровна. — Я нашла тебя снова. Вырастила. Любила. Люблю. И вот теперь ты привел ко мне девушку, которая пережила то же, что и ты. Брошенную, как ты. И я, вместо того чтобы обнять ее, оттолкнула. Повторила ошибку, только по-другому.
Она посмотрела на Лену:
— Лена, милая моя девочка. Ты не виновата в том, что твои родители отказались от тебя. Как не виноват Максим. Вы оба заслуживаете любви. Всей любви мира. И я буду счастлива, если ты станешь моей дочерью. Настоящей дочерью.
Лена расплакалась. Максим обнял ее и мать одновременно, и они сидели так втроем, обнявшись, плача и смеясь.
— Мама, — наконец проговорил Максим. — Я... я не знаю, что сказать.
— Не надо ничего говорить. Просто позволь мне быть на вашей свадьбе. И позволь... позволь мне быть бабушкой для ваших детей. Хорошей бабушкой.
— Конечно, мам.
Свадьба была через три месяца. Галина Петровна плакала на церемонии — но уже от счастья. А когда молодые уехали в свадебное путешествие, она нашла в подарках конверт от Лены.
Внутри была короткая записка: «Галина Петровна, спасибо вам за честность. За любовь. За то, что дали Максиму второй шанс, а мне — семью. Я всегда мечтала о маме. Теперь она у меня есть. С любовью, Лена».
И Галина Петровна снова заплакала. Но впервые за много лет — от полного, настоящего, выстраданного счастья.
Через год родилась внучка. Ее назвали Аней — в честь той самой Анны Сергеевны из детдома, которая сохранила правду в коробке из-под обуви.
А Галина Петровна стала лучшей бабушкой на свете. И никогда, никогда больше не говорила о том, что дети бывают правильными или неправильными.
Потому что теперь она знала: главное — не откуда ты родом, а куда идешь. И с кем.