Психиатр Андрей Викторович Соколов притормозил у массивных ворот сталинского дома на Тверской и еще раз перечитал адрес. Вызов был необычным. Обычно родственники, желающие признать кого-то недееспособным, формулировали жалобы четко: агрессия, галлюцинации, потеря памяти. Здесь же в телефонном разговоре сын пациентки мямлил что-то невнятное про «странное поведение» и «неадекватные решения после стресса».
Поднимаясь по широкой лестнице с коваными перилами, Андрей Викторович вспоминал голос мужчины — тревожный, но какой-то фальшивый, словно человек читал по бумажке заученный текст. За тридцать лет практики доктор научился различать настоящую тревогу родственников от попыток манипуляции. Этот случай пах вторым вариантом.
Дверь квартиры на четвертом этаже открыла женщина лет шестидесяти. Андрей Викторович невольно отметил, как она выглядит: подтянутая фигура, аккуратная стрижка с благородной сединой, умные серые глаза без следов замутнения или болезненного блеска. На ней был простой, но элегантный брючный костюм. Ничего общего с типичной картиной старческой деменции или психического расстройства.
— Вы доктор Соколов? Проходите, пожалуйста. Меня зовут Елена Михайловна, — голос спокойный, четкая дикция. — Дети уже здесь, ждут в гостиной. Разрешите я провожу вас?
Она вела себя как хозяйка дома, принимающая гостя, а не как пациентка, которую привели на освидетельствование. Андрей Викторович прошел за ней по длинному коридору, мимо книжных шкафов с потрепанными томами классики, мимо старинных фотографий в рамках на стенах.
В просторной гостиной с высокими потолками и огромными окнами, выходящими на шумную Тверскую, его ждали двое. Мужчина лет сорока, полноватый, в дорогом, но мятом костюме, нервно теребил телефон. Женщина чуть моложе, худощавая, с напряженным лицом и заплаканными глазами, сжимала в руках бумажный платок.
— Доктор, наконец-то! — сын вскочил навстречу, протягивая влажную ладонь для рукопожатия. — Игорь Викторович Беляев. Это моя сестра, Ольга Викторовна. Спасибо, что приехали так быстро. Мы очень, очень переживаем за маму.
— Присаживайтесь, доктор, — Елена Михайловна указала на кресло. — Может быть, чаю?
— Мама, не надо! — резко оборвала её дочь. — Доктор приехал по делу, не на чаепитие.
Андрей Викторович достал блокнот и ручку, устраиваясь поудобнее.
— Расскажите, что вас беспокоит в поведении вашей матери.
Игорь и Ольга переглянулись. Молчание затянулось. Наконец заговорил сын:
— Понимаете, доктор, три месяца назад умер наш отец. Виктор Петрович, ему было шестьдесят восемь. Инфаркт, внезапно. Мама, естественно, была в шоке. Мы все были. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Первое время она вела себя... ну, как положено. Плакала, почти не ела, мы очень волновались. А потом, недели через две после похорон, она вдруг... изменилась.
— Как именно изменилась?
— Стала слишком спокойной, — вмешалась Ольга, промакивая глаза. — Нет, вы не подумайте, мы рады, что мама не убивается от горя, но это не нормально! Как будто она забыла про папу. Начала наводить порядок в его вещах, раздала половину, даже не посоветовавшись с нами. Его любимые книги, его коллекцию пластинок!
— Мама всегда была домоседкой, — продолжил Игорь. — А тут вдруг стала говорить о путешествиях, о каких-то переменах в жизни. Записалась на какие-то курсы итальянского языка, представляете? В её-то возрасте!
— А что самое главное, — Ольга повысила голос, — она хочет продать квартиру! Эту квартиру! В центре Москвы! Сто двадцать квадратных метров! Вы понимаете, сколько она стоит?
— И уехать, — добавил Игорь мрачно. — На юг, куда-то к морю. Одна. В шестьдесят лет. Разве это нормально? Мы считаем, что она не отошла от стресса, не может адекватно оценивать свои решения. Может быть, началась старческая деменция, или депрессия какая-то странная...
Андрей Викторович делал пометки, не поднимая глаз. Картина прояснялась с каждым словом, и она ему совсем не нравилась. Не с медицинской точки зрения — с человеческой.
— Позвольте задать вопрос, — он наконец поднял взгляд. — Ваша мать совершала какие-то опасные действия? Забывала выключить газ, терялась на улице, не узнавала близких?
— Нет, но...
— Она высказывала бредовые идеи? Жаловалась на голоса, видения?
— Нет, конечно, просто...
— Тогда в чем, собственно, проблема? Женщина в здравом уме имеет право распоряжаться своим имуществом и своей жизнью, как считает нужным.
— Доктор, — Игорь наклонился вперед, понизив голос до доверительного тона, — я понимаю вашу позицию. Но мы же семья. Мы должны о ней заботиться. А эта квартира... Папа бы не хотел, чтобы она её продавала. Это же наше семейное гнездо. Здесь мы выросли.
— Могу я поговорить с вашей матерью наедине?
Повисла тяжелая пауза. Дети неохотно поднялись и вышли, бросая на мать тревожные взгляды. Елена Михайловна проводила их спокойным взглядом и, дождавшись, когда закроется дверь, тихо рассмеялась — коротко и без радости.
— Доктор, я прекрасно понимаю, зачем они вас позвали. И я благодарна вам за то, что вы не стали делать скоропалительных выводов. Могу я быть с вами откровенной?
— Пожалуйста. Это необходимо для оценки вашего состояния.
Елена Михайловна встала, подошла к окну, глядя на вечерний город, окутанный огнями.
— Меня зовут Елена Михайловна Беляева. Мне шестьдесят один год. Я всю жизнь проработала редактором в издательстве, на пенсию вышла два года назад. Мы с Виктором, моим мужем, прожили вместе тридцать семь лет. — Голос её был ровным, но Андрей Викторович уловил в нём глубоко спрятанную боль. — Это были хорошие годы, в основном. Виктор был инженером, успешным, целеустремленным. Эту квартиру мы купили вместе в девяносто третьем году, когда появилась возможность. Вложили все наши сбережения, влезли в долги. Но справились.
Она повернулась к доктору.
— Детей вырастили, выучили. Игорю помогли с первой квартирой, дали на первоначальный взнос по ипотеке. Ольге тоже помогали, когда она разводилась с мужем. Всегда были рядом, всегда поддерживали. Я думала, они это помнят и ценят.
— Но?
— Но за два месяца до смерти Виктор изменил завещание. — Елена Михайловна вернулась к креслу и села, сложив руки на коленях. — Он оставил всё мне. Квартиру, дачу в Подмосковье, все накопления и вклады. Я узнала об этом только после его смерти, когда нотариус связался со мной. Виктор ничего не сказал при жизни.
— Дети знают о завещании?
— Нет. Официальное вскрытие назначено на следующую неделю. Я не видела смысла говорить им раньше — зачем травмировать сразу после похорон? Думала, дам им время прийти в себя. — Она горько усмехнулась. — Как видите, они сами не выдержали.
— Почему ваш муж принял такое решение?
Елена Михайловна помолчала, подбирая слова.
— Виктор был мудрым человеком. За последние годы он много наблюдал за детьми. Игорь вечно влезает в какие-то сомнительные бизнес-проекты, живет не по средствам, берет кредиты направо и налево. Ольга... Ольга привыкла, что мы всегда решаем её проблемы. Ей сорок лет, но она так и не научилась быть самостоятельной. Виктор говорил: «Мы их избаловали, Лена. Дали слишком много и слишком легко». Он хотел, чтобы я была обеспечена, чтобы не зависела от детей, чтобы прожила остаток жизни так, как захочу.
— И вы действительно хотите продать квартиру?
Елена Михайловна посмотрела ему прямо в глаза.
— Уже продала, доктор. Сделка закрывается послезавтра. Покупатели — молодая семья с двумя детьми, им нужно въехать к первому сентября. Деньги уже переведены на мой счет через аккредитив.
Андрей Викторович не смог сдержать удивления:
— Они не знают?
— Узнают сегодня. После вашего заключения. Видите ли, я прекрасно понимала, что как только я объявлю о продаже, дети попытаются меня остановить. Признать недееспособной — самый простой способ. Поэтому я действовала быстро и тихо. А теперь уже поздно что-то менять.
— Вы не боитесь их реакции?
— Боюсь, — честно призналась она. — Но ещё больше я боялась предать мечту. Нашу с Виктором мечту.
Она встала, подошла к старому комоду и достала из ящика потрепанный альбом с фотографиями. Показала доктору снимок: молодые мужчина и женщина на берегу моря, счастливые, обнявшиеся.
— Это мы в Геленджике, тридцать пять лет назад. Тогда мы поклялись друг другу: когда дети вырастут, когда выйдем напенсию, мы купим домик у моря и будем жить там. Встречать рассветы, гулять по набережной, читать книги под шум прибоя. Виктор обещал научиться готовить рыбу, я хотела заняться живописью. — Голос её дрогнул впервые. — Но мы всё откладывали. Сначала дети, потом работа, потом ипотека Игоря, потом развод Ольги... Всегда находились причины отложить нашу мечту. А потом Виктор умер. И я поняла: если не сейчас, то никогда.
Андрей Викторович молчал. Он видел перед собой абсолютно здоровую, ясно мыслящую женщину, которая просто хочет жить.
— Доктор, — Елена Михайловна вернула альбом на место, — я не бросаю детей. У Игоря есть своя квартира, работа, семья. У Ольги тоже. Я всю жизнь отдавала им. Сидела с внуками, когда они работали. Отказывалась от своих желаний ради их нужд. Варила им супы и возила их детей по кружкам. Но я не обязана отдать им всю мою жизнь, все мои оставшиеся годы, все средства к существованию. Разве это эгоизм — хотеть пожить для себя?
— Нет, — твердо сказал Андрей Викторович. — Это не эгоизм. Это ваше законное право.
Он провел полное обследование. Проверил память — Елена Михайловна легко назвала текущую дату, день недели, вспомнила, что ела на завтрак, перечислила всех президентов России в правильном порядке. Логическое мышление — решила все предложенные задачи. Ориентация в пространстве — без малейших затруднений нарисовала план квартиры и указала, где находится их дом на карте Москвы. Эмоциональное состояние — адекватное, без признаков депрессии или мании. Когнитивные функции — полностью сохранны.
Через сорок минут Андрей Викторович вышел к детям с каменным лицом. Они вскочили навстречу, в глазах мелькала надежда.
— Ну что, доктор? — Игорь даже потирал руки. — Вы же видите, что с ней что-то не так?
Андрей Викторович посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.
— Ваша мать абсолютно, полностью здорова. Она ориентирована во времени, пространстве и собственной личности. Её память, мышление и все когнитивные функции в полной норме. Нет ни малейших признаков деменции, психоза, депрессии или любого другого психического расстройства. Она принимает взвешенные, рациональные решения и имеет полное право распоряжаться своей жизнью и своим имуществом по собственному усмотрению.
— Но квартира... — начал Игорь.
— Квартира принадлежит вашей матери, — жестко оборвал его доктор. — И я не вижу абсолютно никаких, повторяю — никаких оснований для признания её недееспособной. Более того, — он сделал паузу, — попытки оказания давления на пожилого человека с целью завладения его имуществом могут быть квалифицированы как мошенничество. Подумайте об этом.
В гостиную вошла Елена Михайловна. Лицо её было спокойным, но руки слегка дрожали.
— Дети, доктор прав. И раз уж мы все собрались, я должна вам кое-что сказать.
Она прошла к окну, повернулась лицом к сыну и дочери.
— Квартира продана. Сделка закрывается послезавтра. Деньги уже переведены на мой счет. Новые хозяева въезжают первого сентября. А я через три дня уезжаю в Геленджик. Там я купила небольшой дом в тихом поселке Дивноморское, в десяти минутах ходьбы от моря.
Тишина была такой плотной, что казалось, воздух застыл.
Первым очнулся Игорь. Лицо его из бледного стало пунцовым.
— Ты что?! — заорал он. — Ты продала квартиру?! Без нашего ведома?! Мама, ты в своем уме?!
— Доктор только что подтвердил, что да, — спокойно ответила Елена Михайловна.
— Но у меня кредит! — Игорь хватал ртом воздух, как рыба. — Два миллиона! Я рассчитывал... То есть, я думал, что после... Что мы сможем продать квартиру и разделить, и я закрою кредит! Мама, у меня бизнес прогорел! Я должен банку! Коллекторы названивают! Ты же знаешь!
— Знаю, — кивнула она. — Папа тоже знал. Это уже третий твой провалившийся проект за пять лет, Игорь. И каждый раз мы вас с отцом вытаскивали. Давали деньги, которые ты не возвращал. Может быть, пора научиться нести ответственность за свои решения?
— Ты... Ты рассчитывал на мою смерть, сын? — В её голосе прозвучала боль. — На нашу с отцом смерть? Ждал наследства, чтобы залатать свои дыры?
Игорь открыл рот, но не нашелся, что ответить.
Ольга разрыдалась в голос.
— Мама, как ты могла! Я же твоя дочь! Нам так тесно в нашей двушке! Сеня с Ваней в одной комнате, им уже по двенадцать, им нужно личное пространство! Я думала... Я надеялась, что мы сможем расширить жилплощадь, взять твою квартиру, а тебе помочь снять что-нибудь поменьше...
— Снять мне что-нибудь поменьше? — переспросила Елена Михайловна. — Оля, у тебя и у твоего мужа хорошие зарплаты. Вы можете взять ипотеку на трешку, как делают миллионы семей. Я помогла вам с первым взносом восемь лет назад, ты забыла?
— Но это же твой долг! — всхлипывала Ольга. — Ты же мать! Должна помогать детям!
— Я помогла вам получить образование, — голос Елены Михайловны стал тверже. — Помогла с первым жильем. Отдала вам лучшие годы моей жизни. Сидела с внуками, когда вы строили карьеру. Готовила, стирала, возила детей на занятия. Жертвовала своими планами, своими мечтами. Но я не обязана отдавать вам всё до последнего. У меня тоже есть право на жизнь, на свои желания.
— Это эгоизм! — выкрикнул Игорь. — Чистейший эгоизм! Папа бы тебя не понял!
Елена Михайловна достала из кармана конверт.
— Папа понял бы как никто другой. Потому что это он оставил завещание, по которому всё имущество переходит мне. Всё, Игорь. Квартира, дача, все вклады и накопления. Вам — ничего. Он сам так решил за два месяца до смерти.
Конверт выпал из её рук на стол. Игорь и Ольга смотрели на него, как на змею.
— Это невозможно, — прошептала Ольга. — Папа не мог...
— Мог и сделал. Вы можете проверить у нотариуса на следующей неделе. Или прямо сейчас — вот контакты.
Андрей Викторович решил, что пора уходить. Он поднялся, взял свой портфель.
— Вы думали только о деньгах, — сказал он, глядя на брата и сестру. — О квадратных метрах и о кредитах. А она думала о том, как прожить оставшиеся годы. Как исполнить мечту. Как не предать память человека, которого любила. Разница очевидна.
Игорь рухнул в кресло, закрыв лицо руками. Ольга всхлипывала, бессильно опустившись на диван.
Елена Михайловна проводила доктора до двери.
— Спасибо, — тихо сказала она. — Спасибо за честность.
— Удачи вам, — Андрей Викторович пожал ей руку. — Наслаждайтесь морем. Вы это заслужили.
Шесть месяцев спустя.
Елена Михайловна сидела на террасе своего небольшого дома, укутавшись в плед. Февральское море было серым и неспокойным, но она любила его в любую погоду. Рядом на столике дымилась чашка кофе, а в руках она держала письмо.
Ольга писала осторожно, неуверенно, но... кажется, искренне. Просила прощения за тот ужасный вечер. Рассказывала, что они с мужем взяли ипотеку на трешку, и это оказалось не так страшно, как казалось. Что она поняла — мама имела право на свой выбор. Обещала приехать летом с мальчиками, показать им море, познакомить с бабушкиным новым домом.
От Игоря вестей не было. Елена Михайловна не знала, простил ли он её, справился ли с кредитом. Иногда ей было больно от этого молчания. Но она не жалела о своем решении.
Она посмотрела на фотографию на стене — ту самую, с молодым Виктором на берегу моря.
— Мы сделали это, милый, — прошептала она. — Пусть и не вместе, но я здесь. Я исполнила нашу мечту.
За окном прокричала чайка. Море шумело свою вечную песню. И в этом шуме Елена Михайловна слышала голос мужа: «Молодец, Ленка. Я бы гордился тобой».
Она открыла ноутбук — на следующей неделе начинались онлайн-курсы живописи, о которых она мечтала всю жизнь. А в субботу соседка звала на вечер бардовской песни в местном клубе.
Жизнь продолжалась. Её жизнь. Впервые за много лет — по-настоящему её собственная.
И это было не эгоизмом. Это была запоздалая, но такая необходимая справедливость.