Ольга не открыла сразу.
Она стояла, держась за замок, как держатся за поручень в автобусе, когда водитель тормозит внезапно. Внутри было чувство, что если она сейчас повернёт ключ, то повернётся не только дверь — повернётся всё, что она столько лет ставила на места.
Звонок больше не повторялся.
За дверью, видимо, тоже стояли и слушали.
Маша прижалась к стене в коридоре. Она не спрашивала, но её молчание было громким — в нём было ожидание, какое бывает у детей перед тем, как взрослые скажут «потом».
Ольга медленно сняла ладонь с замка.
— Маша, иди в комнату, — сказала она.
— Почему? — спросила Маша тихо.
Ольга посмотрела на неё. Ребёнок стоял прямо, не плакал, не капризничал. Просто хотел понимать.
— Потому что взрослые будут говорить, — сказала Ольга.
Маша сделала шаг назад.
— Он будет кричать? — спросила она.
Ольга покачала головой.
— Нет, — сказала она. — Не будет.
Это «не будет» было не уверенным обещанием. Это было её собственным запретом.
Маша ушла в комнату, но дверь не закрыла до конца. Ольга увидела щель, тонкую полоску тени.
Она вернулась на кухню и взяла письмо. Села. Чай в кружке уже остыл, поверхность была гладкой, как стекло.
Она прочитала вслух первую строчку — не потому что хотела, а потому что так было легче держать себя. Когда слова звучат, они становятся предметами, а не туманом.
«Оля, я не смогла сказать тебе всё тогда…»
Ольга остановилась. Провела пальцем по букве, как по трещине.
Она вспомнила, как мама писала записки: список продуктов, номера телефонов, «не забудь шарф». Почерк был тот же. И сейчас он лежал на столе так же буднично, как будто мама просто ушла в магазин и оставила просьбу.
Но эта просьба была другой.
Ольга продолжила читать.
«…Я выбрала тишину. Я думала, что так будет легче. Тебе — и мне. Мы обе умеем жить так, будто ничего не случилось. Я этому тебя научила. Прости, если это было не тем, чему нужно учить.»
Ольга почувствовала, как пальцы стали холодными. Она потёрла их о край письма.
«Он не был для тебя тем, кем должен был быть. Я не прошу тебя это забыть. Я просто прошу: если однажды он всё-таки появится — не делай вид, что он умер. Не при ребёнке. Не потому что он заслужил. Потому что ребёнок потом будет думать, что взрослые могут исчезать, если о них не говорить.»
Ольга закрыла глаза.
За дверью снова было тихо. Слишком тихо для человека, который пришёл и хочет говорить.
Ольга дочитала ещё строчку:
«…Я долго злилась. Потом устала. А потом поняла: я больше не хочу быть стеной. Я хочу, чтобы ты сама решала, сколько тебе нужно правды. Я уже не успею всё исправить. Но ты можешь хотя бы не тащить это молча.»
Ольга опустила письмо.
В комнате Маша кашлянула. Тихо, как сигнал: я здесь.
Ольга встала и подошла к двери.
На этот раз она повернула замок.
Дверь открылась на цепочку.
Павел стоял чуть в стороне, будто боялся быть слишком близко. Когда увидел её, не улыбнулся. Просто поднял глаза. Они были мокрыми, но он не делал из этого сцену.
— Я… — начал он.
Ольга подняла ладонь.
— Тихо, — сказала она. — Ребёнок дома.
Он кивнул. Резко, виновато.
— Я понял, — сказал он. И замолчал, как будто это было главное.
Ольга сняла цепочку и открыла дверь шире.
Он вошёл, снял обувь неловко, будто давно не был в чужих квартирах. Поставил ботинки аккуратно, ровно по линии коврика. Этот жест вдруг ударил Ольгу сильнее, чем любые слова. Потому что в нём было старание. Запоздалое, но настоящее.
— Ты пришёл из-за письма? — спросила она.
Он посмотрел на её руку. В руке было письмо. Он не тянулся.
— Я принёс конверт давно, — сказал он. — Носил… боялся оставить в ящик. Там же соседи, кто угодно. Потом думал — выброшу. Потом… не смог.
Ольга молчала.
— Я увидел вас в парке случайно, — продолжил он. — Я не планировал. Я… я не хотел, чтобы она меня увидела. А она увидела.
— Она увидела, — повторила Ольга.
Павел кивнул.
— Я не прошу, чтобы ты… — начал он и снова остановился.
Ольга посмотрела на него. Внутри всё ещё было напряжение, но оно стало другим — менее острым, более тяжёлым.
— Ты знаешь, что она назвала тебя дедушкой? — спросила Ольга.
Он опустил глаза.
— Я слышал, — сказал он.
— И что ты почувствовал? — спросила Ольга, и сама удивилась своему вопросу. Он вырвался, как будто ей важно было услышать не оправдание, а факт.
Павел не ответил сразу. Он стоял в коридоре, и коридор был слишком узким для их прошлого.
— Я… — сказал он. — Я не знаю, как это называется. Я просто… стоял и думал, что, оказывается, меня ещё можно назвать так. Хотя… я не имею права.
Ольга сглотнула. Не сказала «не имеешь». Не сказала «имеешь». Эти слова были бы слишком прямыми.
— Маша, — позвала она в сторону комнаты. Голос был ровным. — Иди сюда на минуту.
Маша появилась в дверном проёме, как котёнок: сначала глаза, потом нос, потом всё остальное.
Она увидела Павла и сразу улыбнулась.
— Ты пришёл! — сказала она. — Мам, он пришёл!
Ольга кивнула.
— Привет, Маш, — сказал Павел.
— Привет, дедушка, — сказала Маша и тут же спросила: — А ты теперь не будешь прятаться?
Павел посмотрел на Ольгу. Вопрос был простой, а ответ — нет.
— Я постараюсь, — сказал он наконец.
Маша удовлетворённо кивнула, как будто это было нормальным договором.
— Мам, можно я покажу ему рисунок? — спросила она.
Ольга посмотрела на Павла.
— Можно, — сказала она.
Маша убежала и вернулась с листом. На листе был дом, солнце и три фигурки. Одна — маленькая. Две — большие.
— Это мы, — сказала Маша и ткнула пальцем в фигурки. — А это… — она задумалась, — это ты, дедушка.
Она дорисовала четвёртую фигурку рядом. У фигуры были длинные руки.
Павел смотрел на лист так, будто ему дали паспорт в чужую страну.
— Красиво, — сказал он.
Маша сияла. Она не знала, что взрослые умеют рушить и строить одним словом. Она просто рисовала.
Ольга поняла, что сейчас — самая опасная точка: ребёнок рядом делает всё одновременно легче и страшнее.
— Маша, — сказала она. — Иди, пожалуйста, поставь рисунок на стол и потом… включи себе мультик.
— А вы будете говорить? — спросила Маша.
Ольга кивнула.
— Да, — сказала она. — Мы поговорим.
Маша ушла. На этот раз закрыла дверь плотнее.
Ольга и Павел остались в коридоре. В коридоре было слышно, как в кухне капает кран. Хотя кран был закрыт. Просто где-то внутри трубы шла вода.
— Я прочитала, — сказала Ольга и подняла письмо. — Я не знала, что оно есть.
Павел молчал.
— Ты знал? — спросила Ольга.
Он кивнул.
— Она дала мне, — сказал он. — Сказала: «Если ты однажды решишься, отдай. Если не решишься — пусть будет у тебя. Но не уничтожай». Я думал, что уничтожу. Потом… не смог.
Ольга смотрела на него и вспоминала не конкретные сцены, а запахи. Запах табака на пальцах. Запах мокрой куртки в прихожей. Запах маминого супа, когда мама делала вид, что всё нормально.
— Почему ты исчез? — спросила она.
Вопрос был старый, и она много раз задавала его внутри. Но сейчас он впервые прозвучал вслух.
Павел вздохнул. Не театрально. Просто как человек, который собирается поднять что-то тяжёлое.
— Я ушёл, потому что думал, что так будет… проще, — сказал он.
Ольга усмехнулась.
— Проще кому? — спросила она.
Он не ответил сразу.
— Я был… — он поискал слово, —… не тем человеком. Я думал, что всё ещё успею стать. Потом ты уже выросла, и я понял, что «успею» — это слово для тех, у кого есть время.
Ольга молчала. Внутри было много ответов. Но они не были словами. Они были ощущениями.
— Ты пришёл сейчас, потому что у тебя больше нет времени? — спросила она.
Павел посмотрел на неё прямо впервые за весь разговор.
— Я пришёл, потому что увидел её, — сказал он. — И понял, что она — не часть нашего прошлого. Она — часть твоей жизни. И я не хочу быть для неё… тенью за деревом. Если ты скажешь «уйди» — я уйду. Но я хотел, чтобы ты знала: я здесь. И я… не хочу больше прятаться.
Ольга опустила взгляд на его руки. Руки были сухие, с трещинами. Такие руки бывают у людей, которые много держали тяжёлое — или много держали себя.
Она вдруг вспомнила, как в детстве он поднимал её на плечи на первомайском шествии. Тогда ей казалось, что с высоты всё понятно. А теперь с высоты было видно только то, как взрослые умеют исчезать.
— Ты видел Машу раньше? — спросила Ольга.
Павел вздрогнул. На секунду — как в парке.
— Я… — сказал он. — Один раз. Издалека. Возле школы. Ты шла с ней. Я не подошёл.
Ольга кивнула. Она не знала, что хуже: что он подходил бы или что он смотрел издалека.
— Ты следил? — спросила она.
Слово было жёстким.
Павел покачал головой.
— Нет, — сказал он. — Я просто… хотел убедиться, что у тебя всё… есть. Что ты не одна.
Ольга усмехнулась снова, но уже без злости. Скорее с усталостью.
— Я не одна, — сказала она. — У меня муж. У меня ребёнок. У меня работа. У меня жизнь.
— Я вижу, — тихо сказал Павел.
Ольга посмотрела в сторону комнаты. Оттуда доносился звук мультика. Смешной голос говорил что-то про дружбу. Ольга вдруг почувствовала, как эта «дружба» в телевизоре режет по нервам. Не потому что плохо. Потому что слишком просто.
— Ты понимаешь, что если ты появишься, Маша начнёт задавать вопросы? — спросила Ольга.
— Понимаю, — сказал Павел.
— И я не хочу врать ей, — сказала Ольга. — Но я и не хочу… рассказывать ей всё.
Павел кивнул.
— Я не прошу рассказывать, — сказал он. — Я и сам не хочу, чтобы она знала… то, что ей не нужно. Я просто… хочу быть кем-то, кого можно увидеть не прячась.
Ольга села на пуфик в коридоре. Письмо лежало на коленях. Она сгладила ладонью складку, как будто сглаживала не бумагу, а время.
— Мама знала, что ты придёшь? — спросила она.
Павел долго молчал.
— Она… — сказал он. — Она была умнее нас. Она знала, что прошлое всё равно возвращается. Только выбирает момент. И она… хотела, чтобы ты была готова. По-своему.
Ольга закрыла глаза.
Внутри у неё было два голоса. Один говорил: «Не смей. Ты столько лет держала эту дверь закрытой». Второй говорил: «Дверь уже открылась. Ребёнок уже увидел».
Она открыла глаза.
— Ты можешь прийти завтра? — спросила она вдруг.
Павел поднял голову.
— Завтра? — переспросил он.
Ольга кивнула.
— На час. Днём. Когда Сергей будет дома, — сказала она. — Мы… вместе посидим. Без разговоров о прошлом. Просто… познакомимся. Чтобы Маша понимала, кто ты. И чтобы я… понимала, что я делаю.
Павел смотрел на неё так, будто боялся, что если он моргнёт, это исчезнет.
— Я приду, — сказал он.
Ольга кивнула. Сама себе.
— Но, — добавила она, и в этом «но» была вся её граница, — если я скажу «хватит», ты уйдёшь. Без «дай ещё». Без «ты обязана». Без… всего этого.
Павел кивнул.
— Уйду, — сказал он.
Ольга встала.
— Сейчас иди, — сказала она. — Маше достаточно на сегодня.
Павел посмотрел в сторону комнаты.
— Можно… попрощаться? — спросил он.
Ольга кивнула.
Маша вышла сама — будто чувствовала.
— Ты уходишь? — спросила она.
— Да, — сказал Павел. — Но я приду.
— Не прячься, — сказала Маша строго.
Павел улыбнулся — не широко, а так, как улыбаются люди, которые боятся лишнего.
— Не буду, — сказал он.
Маша подошла и обняла его быстро, как обнимают знакомого взрослого, которому доверяют без причин.
Павел замер на секунду, потом осторожно положил ладонь ей на спину. Слишком осторожно — как будто боялся, что прикосновение отменят.
— Пока, дедушка, — сказала Маша.
— Пока, Машенька, — сказал Павел и посмотрел на Ольгу. — Спасибо.
Ольга не ответила.
Она закрыла за ним дверь и прислонилась к ней спиной. Слушала, как его шаги уходят вниз по лестнице.
Маша вернулась к мультику.
Ольга пошла на кухню, налила себе новый чай и наконец положила в кружку пакетик. Руки дрожали слегка, но она не делала из этого жеста.
Вечером пришёл Сергей. Он снял куртку, помыл руки и посмотрел на Ольгу так, как смотрят люди, которые давно вместе: без лишних вопросов, но внимательно.
— Что-то случилось? — спросил он.
Ольга поставила на стол письмо. Фотографию. Конверт.
Сергей молча сел напротив.
Ольга не рассказывала долго. Говорила коротко, как будто экономила воздух. Парк. Дерево. Слово «дедушка». Письмо от мамы.
Сергей слушал. Не перебивал. Только один раз спросил:
— Ты хочешь, чтобы он был в нашей жизни?
Ольга посмотрела на чай. На поверхность воды. На то, как она дрогнула, когда она поставила кружку.
— Я не знаю, чего я хочу, — сказала она честно. — Я знаю, чего я не хочу. Не хочу, чтобы Маша училась исчезать. Не хочу, чтобы она запоминала меня… закрывающей дверь.
Сергей кивнул. Потом встал и пошёл мыть чашку, которой даже не пользовался. Просто нужно было сделать что-то руками.
Ольга осталась одна на кухне, когда Маша уснула.
В коридоре свет был выключен, но под дверью всё равно была полоска света из подъезда — чужая, холодная.
Ольга взяла письмо мамы и перечитала последнюю строчку.
«…Не делай вид, что он умер. Не при ребёнке.»
Она положила письмо на стол.
Подошла к двери.
Постояла.
Потом всё же повернула замок и приоткрыла дверь на палец — чтобы в квартиру вошёл воздух подъезда, этот странный запах чужих лестниц и чужих жизней.
Никого не было.
Но Ольга всё равно держала дверь приоткрытой ещё несколько секунд — как будто проверяла, сможет ли она не захлопнуть её привычным движением.
Потом закрыла. Но не на все замки. Только на один.
И пошла в комнату к Маше. Поправила ей одеяло.
Маша во сне шевельнулась и пробормотала:
— Дедушка…
Ольга села на край кровати и подержала ладонь на детском плече — не крепко, просто чтобы почувствовать: вот здесь настоящее.
В коридоре было тихо.
Ольга знала, что завтра в полдень дверь снова станет вопросом.
И она не была уверена, что правильный ответ вообще существует.