Это продолжение. Начало тут.
Будучи недоницшеанцем (и тут вам, читатель, не обойтись без чтения начала, где это объяснено), и понимая Высоцкого-в-песнях за выразителя именно такого мироотношения, он считал Высоцкого по этому нюансу равным Махно-в-того-идеале. Более того, хоть недоницшеанство – экстремизм, себя лично Карапетян считал менее экстремистским, чем Высоцкий-в-жизни и Махно-в-жизни. За что и осуждал обоих. Поэтому глава книги Карапетяна «Гуляйполе. К Махно!» там и сям пронизана юмором относительно этих двух.
Ну и неточностями.
Например, о Махно: «Меня восхищала не его идеология, а его нонконформизм».
Я предлагаю понимать слово «восхищала» подначкой над собой.
Идеология не требовала, например, лично убивать за ограбление, но убийство коробило и самого ограбленного, зато Махно не прогибался перед общественным мнением. Так, получается, по Карапетяну.
«Первый же рассказ Анастасии Савельевны [племянницы Махно] нас сильно смутил. Какой‐то махновец отнял буханку хлеба у жителя Гуляйполя. Тот пожаловался батьке, обидчика быстро отыскали, он во всём признался, просил о снисхождении, но Махно был неумолим и лично расстрелял виновника из маузера. Выслушав этот эпизод, мы с Володей молча переглянулись».
Слово «лично» авторски выделено. То есть Карапетян смеётся над самим собой за непоследовательность. Он против просоветской точки зрения, что Махно был «бесноватым злобным гномом, больше смахивающим на фюрера германской нации». Но он против личного, по крайней мере, расстрела за такой пустяк, как буханка хлеба. И он, Карапетян, в то же время за несдержанность батьки. За вседозволенность.
Комичность ситуации в том, что сама поездка в Гуляйполе затеяна Карапетяном в качестве оппозиции властной точке зрения на Махно (замыслом написать сценарий, имея в виду, что Высоцкий сыграет Махно). Как говорится, сел в лужу. Причём, и Высоцкий – тоже (в начале главы тот Карапетяну «ни с того ни с сего задумчиво сказал:
— Ты знаешь, оказывается, Махно никого не расстреливал, хотя постоянно грозился, мол, «лично расстреляю». Это всё враньё, что нам про него рассказывают»).
То есть при всём своём экстремизме Карапетян в писании вполне адекватен и склонен над собой потешаться при малейшей оплошности.
Но и над Высоцким – тоже.
Смотрите.
«И вот мы на автостраде, ведущей прямиком в Запорожье. За спиной индустриальный пейзаж горняцкой столицы, вокруг — степь, полдень, Украина. И мы, двое «москалей» в поисках приключений. Красоты природы Володю, кажется, не трогают — стиснув зубы, он твердит только одно: «Жми! Обгоняй! Быстрее!» Пикантность ситуации состоит в том, что кроме пары-тройки «Жигулят» обгонять, в сущности, некого. Ни тебе «Линкольнов», ни «Мустангов»».
Видите? Высоцкий описан неким невменяемым. Это писательский перегиб, или писательское же так называемое предварение.
Смотрите.
«Следуя указателям, сворачиваем с центральной трассы на тряский гайдамацкий шлях, и я демонстрирую чудеса маневрирования, чтобы не врезаться сдуру в сочные бока мордастых племенных коров и смиренные колымаги с сеном. Но Высоцкий неумолим, в нём не унимается великий подстрекатель и экспансионист: «Быстрее! Ещё быстрее!» Раззадоренный, я вхожу во вкус и, вдавив до упора акселератор, выжимаю заветные сто в час! Воистину, этот человек был рождён, «чтоб сказку сделать былью»…
Мы летим так, словно нас по пятам преследует конница Будённого или Шкуро. Тучные гуси, чопорные индейки, степенные хряки — казалось, вся цветущая колхозно-приусадебная Украйна, весело огрызаясь, разлетается из-под наших колёс. С форсом обогнав напоследок шарахнувшийся от нас допотопный «Запорожец», вылетаем на шоссе…».
Этого Карапетяну мало (впрочем, я не думаю, что он выдумал следующее):
«Итак, мы поменялись местами. Оказавшись на безлюдной трассе, прошитой жёлтой канвой несжатых полей, Володя не мешкая — с места в карьер — рванулся в заманчивый оперативный простор. Словно почуяв беду, суетливо заметалась взлетевшая стрелка спидометра. Я же был сама безмятежность. Полностью расслабившись и неторопливо закуривая сигарету, я невзначай покосился на друга и — залюбовался: судорожно стискивая руль вконец загнанной легковушки, безбожно нажимая на газ, он в каком-то вертикальном взлёте души был весь устремлён к финишной ленте горизонта.
Беснующийся спидометр и неотвратимо надвигающееся Гуляйполе бередили душу «гибельным восторгом», извлекая из памяти самые уместные в тот момент строки:
Может, выход в движенье, в движенье,
В голове, наклонённой к рулю,
В бесшабашном головокруженье
И погибели на краю...
Необъяснимая фатальность: почти сразу после того как я произнёс эти стихи, именно так всё и случилось. Обсудить поэтику Ахмадулиной нам помешал внезапно возникший поворот. Он был вполне безобидным, но Володя растерялся и резко, как все новички, нажал на тормоз, вместо того чтобы убрать газ. Я попытался вывернуть руль, но было поздно: со скрежетом остановившись и чуть поразмыслив, наш «Москвич» закружился в неуклюжем фуэте, соскользнул на край обочины и, неловко перевернувшись, кубарем покатился вниз. И — самопроизвольно встал на колёса: несмотря на кульбит, он вовсе не собирался сходить с дистанции.
Удивительное дело — хотя наши головы покоились на сиденьях, а конечности были крабообразно разбросаны по салону, ни ушибов, ни других повреждений у нас не было. Бодро обменявшись скупой мужской информацией: «Ну ты как?» — «А ты?» — «Порядок», — мы, чертыхаясь, выползли из машины и — оказались буквально в чистом поле, колко синеющим васильками и прочей фольклорной атрибутикой.
Дебют Высоцкого в роли авто-аса длился не более пяти минут...».
На Карапетяна аж сердиться нельзя: такое блестящее осмеивание друга.
Но есть и позлее.
«Где-то около Курска Володя вновь сел за руль, и вновь — вспышка мальчишеского бонапартизма. Тогда впервые у нас с ним произошло нечто вроде ссоры. На этот раз я не выдержал и повысил на него голос:
— Ну зачем ты поехал на красный? Люди ведь могут из-за тебя пострадать!
Почему-то мне вдруг стало обидно за светофор — этот чудесный китайский фонарик, дарующий иллюзию равноправия в царстве бесправия. В этом намеренном пренебрежении к учтивости цветового сигнала сквозило нечто купеческое. Так, в буйстве самоутверждения, мог себя вести какой-нибудь парвеню, которому «закон не писан». Сам я являлся большим почитателем идеалов неравенства, но не привилегий».
Блеск, а? Высоцкому-в-жизни спрятаться рядом с таким недоницшеанцем.
.
А всё просто. Искусство – не жизнь. Пушкин тоже в жизни был бес арабский, а в творчестве его идеал чуть ли не ни разу (я осторожничаю) не доходил до экстремизма (он, например, байронистом никогда не был).
24 января 2026 г.
