Окончание
Я записал в журнал:
«Вторые сутки. Самовозгорание иконы. Исчезли жители. Рыжов умер. В лагере кровь, следы когтей. Страх растёт. Мы одни. Я понимал: время работает против нас. Мы стали чужими не только для жителей, но и для самой земли. Здесь всё было не так, всё ждало чего-то или кого-то. Я не знал, что принесёт следующая ночь, но был уверен: впереди нас ждёт нечто, к чему мы не готовы».
Я почти не помню то утро. Всё было как в тумане. События сливались в вязкую, липкую реальность. Мы втроём сидели у костра, не решаясь даже взглянуть друг на друга. После смерти Рыжова внутри что-то оборвалось, и страх уступил место какому-то оцепенению.
Только Вера Михайловна казалась собранной. Она молилась беззвучно, иногда смотрела на меня долгим, испытывающим взглядом.
Я понимал: ждать больше нельзя. В голове вертелась одна мысль — допросить старейшину. Он всегда держался в стороне, но, кажется, знал куда больше других.
Я отправился к его дому — низкой, покосившейся избе, где на двери висел пучок засохших трав. Старик встретил меня у порога. Лицо его было серое, изрезано бесчисленными морщинами, глаза тусклые, но внимательные. Он жестом пригласил войти.
Внутри пахло воском и сырой землёй. В углу стояла странная фигура из веток и костей.
— Ты пришёл за ответами, — сказал старик неожиданно чистым русским, хоть и с сильным акцентом. — Но не все вопросы имеют слова.
— Куда делись люди? Почему умирают мои бойцы? Что происходит с деревней? — говорил я резко, не скрывая раздражения.
Он долго молчал, потом заговорил медленно, будто выбирая каждое слово:
— Здесь всегда была тень. Ещё до появления первых людей. Много зим назад пришли те, кто открыл врата. С тех пор — проклятие. Мы только сторожа, не хозяева. Деревня стоит на стыке миров. Под землёй — древний ход. Его сторожат маски. Кто разбудит их, тому не жить.
Я попытался сдержать дрожь.
— Какие врата? Где они?
— Под церковью. Там вход. Геологи… они не послушали. Открыли, что было закрыто.
Старик вдруг замолчал, глаза его закатились, и он начал что-то шептать на языке, которого я не знал. Я почувствовал, как холод пробирает кости, будто в доме стало на несколько градусов холоднее.
— Что будет, если войти туда? — спросил я.
— Врата ждут. Кто откроет их, вернётся не тем, кем был.
Я вышел на улицу почти бегом. Воздух казался слипшимся, не хватало кислорода. Я позвал Волкова и Симакина, рассказал о подземелье под церковью.
— Надо проверить, — сказал Волков. — Я не хочу больше сидеть и ждать, пока что-то вытащит нас поодиночке.
Мы взяли фонари, карабины, запас батареек. Вера Михайловна настояла идти с нами. Я не стал спорить.
Двери церкви по-прежнему были забиты, но мы нашли старый лаз с задней стороны, под навесом, где сгнили доски. Я пролез первым, Волков за мной, Симакин и Вера следом.
Внутри царила темень, пахло сыростью, плесенью и гарью. На полу валялись остатки свечей, клочья шерсти, куски старых икон. Вдоль стен — вырезанные маски, у каждой — пустые глазницы и искажённые рты.
Мы обошли алтарь и нашли люк, скрытый под ковром из гнилых досок. С трудом подняли крышку. Снизу дохнуло ледяным, мёртвым воздухом.
Я направил луч фонаря. Лестница уходила в темноту.
— Я первый, — сказал Волков, но я опередил его.
Ступени скользкие, кое-где прогнили. Мы спускались медленно, фонари выхватывали из тьмы стены, на которых были нарисованы знакомые символы — круги, линии, маски.
Вскоре коридор расширился, перед нами открылся низкий зал, потолок поддерживали гнилые брёвна. На полу лежали кости — человеческие. Я не сомневался.
— Господи! — прошептала Вера Михайловна. — Здесь убивали!
В углу лежала тетрадь, испачканная засохшей грязью. На обложке — фамилия Дьячков. Я вспомнил: один из геологов, пропавших весной.
Я начал листать тетрадь. Почерк дрожал, строки сбивались. Первые страницы были обычными: замеры, описание пород. Но дальше — сплошная путаница, обрывки фраз:
«Слышали пение ночью? Маски двигаются. Земля под церковью дышит. Семёнов исчез, осталась только кровь. Старик сказал — не входить. Слышу голос матери, но она умерла в прошлом году».
На последних страницах — только каракули, повторяющиеся слова: «Они ждут. Ворота. Не смотреть в глаза».
Я почувствовал, как холод поднимается по спине. Стены, казалось, сдвинулись ближе. Воздух стал тяжёлым. Где-то в глубине подземелья послышался тихий шорох.
Волков заметил на полу свежие следы — как будто кого-то тащили совсем недавно. Мы пошли дальше по коридору. Там стены были исписаны руками: отпечатки ладоней — детские и взрослые — вперемешку с символами.
В конце туннеля — ещё одна дверь. Массивная, железная. На ней вырезаны те же знаки, что и на масках. Она была приоткрыта.
За ней — крошечная комната, вся завалена костями и тряпками. Среди них — геологический молоток и истлевшая записка: «Не будите их».
Я закрыл дверь, сердце билось как бешеное. Мы поднялись обратно, молча, каждый погружён в свои мысли.
Выйдя на свет, я посмотрел на церковь. Она казалась теперь больше, темнее, чем раньше. На улице было странно тихо. Ни одного жителя не видно. Только ветер гнал пыль по пустой дороге.
Симакин дрожал. Вера Михайловна молилась.
В лагере я записал в журнал:
«Допросил старейшину. По церкви. Подземелье с костями, масками, дневник геолога с пугающими записями. Следы крови. Врата, о которых говорил старик, возможно, существуют. Страх в отряде усиливается, жители исчезли. Я знал: следующая ночь может стать для нас последней. Но уйти мы уже не могли».
Я не помню, как наступило утро. Казалось, ночь вдавила нас в землю, и только неохотный серый свет вынудил подняться. Мы с Волковым, Симакином и Верой Михайловной молча сидели у погасшего костра. Деревня опустела, ни одной живой души. Только ветер да изредка хлопающая дверь на перекосившихся петлях.
После того, что мы увидели под церковью, страх стал глухим и тяжёлым, как старая рана.
Я первым произнёс то, о чём думали все:
— Уходим. Немедленно. По компасу. Строго на запад. К реке. Найдём охотничью тропу. Выйдем к людям. Здесь оставаться нельзя.
Волков кивнул, но глаза его были мутные, как у больного. Симакин нервно мотал головой. Вера Михайловна крепко сжимала крестик на шее.
Мы быстро собрали вещи. Оставили почти всё, кроме оружия, батареек, фонарей и сухарей. Радиостанция бесполезна. Вместо голосов — только вой и помехи, будто кто-то нарочно глушит эфир.
Я написал короткую записку, оставил на видном месте: «Ушли к реке. Если кто найдёт — идите прочь».
На выходе из деревни я бросил последний взгляд на церковь. Крест был перекошен, а под окнами появились свежие кровавые пятна. Я не стал разглядывать, что это — знал: лучше не знать.
Мы двинулись в лес, придерживаясь старой охотничьей тропы. Компас показывал чушь. Стрелка крутилась, прыгала, потом замерла, указывая куда-то вверх. Я положился на карту и ориентиры: клёны у болотца, валежник, знакомый изгиб ручья.
Мы шли молча, только иногда Волков шептал себе под нос проклятия.
Через час ходьбы мы наткнулись на тот же валежник, мимо которого только что проходили. Я остановился, сердце забилось в исступлении.
— Мы уже были здесь, — сказал я. — Кто-нибудь помнит, чтобы мы разворачивались?
Все молчали. Симакин побледнел.
— Не может быть! — прошептала Вера Михайловна. — Я всё время считала шаги. Мы шли прямо.
Я попробовал свериться с компасом. Стрелка дрожала, потом медленно поползла назад, будто магнит под землёй тянул её к центру деревни.
— Лес водит! — сказал Волков хрипло. — Проклятое место!
Мы попытались другим путём. Взяли левее, потом на север. Через два часа снова оказались у деревни, только с другой стороны — со стороны болота, где стояли покосившиеся сараи и лежал перевёрнутый сани.
Солнце уже клонилось к закату, хотя по ощущениям прошло не больше полудня. Техника начала сдавать. Фонари мигали, батарейки садились слишком быстро. У Симакина начал барахлить автомат: то заклинивало затвор, то магазин не вставлялся. Оружие будто сопротивлялось.
В какой-то момент мы услышали позади треск веток. Я поднял карабин. Волков встал ко мне плечом. Но в кустах было пусто. Только странный запах — прелая шерсть и ржавчина.
Симакин судорожно крестился, шептал:
— Пресвятая Богородица, спаси…
Когда стемнело, мы устроили привал. Костёр не разгорался — то ли дрова сырые, то ли что-то мешало огню. Я поймал себя на мысли, будто сам воздух не даёт пламени разгореться.
Волков пытался шутить, но голос его дрожал.
— Может, завтра всё образуется. Ночью посидим, а с рассветом — снова на запад.
— Может, получится, — соврал я.
Симакин дежурил первым. Я не спал, только закрыл глаза, как вдруг услышал его крик. Я выскочил наружу. Симакин стоял на коленях, смотрел в темноту, а из его горла вырывался сиплый стон.
— Что там? — спросил я, но он только трясся, не в силах сказать ни слова.
Волков поднял фонарь, и мы увидели: на ближайшем дереве, прямо на коре, кто-то свежей кровью начертал символ — круг с тремя лучами и перекошенной улыбкой. Под деревом лежал клочок ткани, весь в крови. Я поднял — это был кусок рукава с нашивкой геолога.
Вера Михайловна отвернулась, прижав платок ко рту. Симакин вскоре пришёл в себя, но глаза его бегали, как у загнанного зверя.
— Я видел, — прошептал он. — В лесу… тени. Они смотрят.
Мы не спали до рассвета. В темноте слышались шаги, иногда смех — похожий на детский, но слишком глухой и низкий. Мне казалось, что кто-то трогает меня за плечо, хотя рядом никого не было.
Утром мы снова пошли на запад. Я шёл первым, Волков сзади. Вера и Симакин — между нами. Лес был густой, ветки хлестали по лицу, но я гнал всех вперёд.
Прошло, может, часа два, прежде чем я увидел… снова тот самый валежник.
В этот раз Симакин просто сел на землю и заплакал. Я хотел его поднять, но у меня не хватило сил.
— Мы не выйдем отсюда, — повторял он. — Никогда.
Волков вдруг сорвался с места, бросился в чащу. Я кинулся за ним, крича, чтобы он остановился. Вера бежала следом.
Мы искали его час, кричали до хрипоты. Наконец нашли. Он стоял у огромной ели, а рядом лежало тело. Изуродованное, без лица, в остатках полевой формы.
— Это геолог? — спросила Вера Михайловна, но я не мог ответить.
Тело было искорёжено, словно зверь вывернул кости изнутри. На груди — врезанный символ, свежий, алый.
— Уходим, — прошептал я.
Когда мы вернулись на тропу, Симакина не было. Я обыскал лагерь. Ни следа. Остался только автомат, валявшийся в траве, и тёмное пятно на земле.
— Мы теряем друг друга, — сказала Вера Михайловна. — Один за другим.
Дальше мы с Верой двигались вдвоём. В какой-то момент она остановилась и показала вверх. На стволе сосны, высоко над землёй, кто-то кровью нарисовал лицо — вытянутое, с пустыми глазницами и открытым ртом.
— Это предупреждение, — сказала она. — Или метка.
Я начал слышать голоса. Они шептали, звали меня по имени, обещали выход, если я останусь один. Иногда мне казалось, что среди деревьев мелькают знакомые фигуры — Рыжов, Матвеев, даже старик-старейшина. Но всякий раз, когда я подходил ближе, там была только тень.
Вторая ночь была ещё страшнее. Мы с Верой устроились у костра. Огонь почти не горел. Я сидел, держа карабин, и смотрел, как за деревьями двигаются силуэты.
В какой-то момент мне показалось, что кто-то сидит совсем рядом. Я услышал дыхание. Почувствовал холод. Но когда повернулся — никого.
К утру Вера исчезла. Я не слышал ни крика, ни шороха. Просто открыл глаза и понял — остался один.
Я метался по лесу, звал её, стрелял в воздух. Никто не ответил. Тогда я сел у костра, прижал к груди карабин и попытался вспомнить, зачем мы вообще приехали сюда.
Днём я нашёл ещё одно тело. Оно висело на дереве, изуродованное, как и прежнее. На стволе рядом — кровавый символ. Теперь это был круг с глазами и ртом, перекошенным в дикой улыбке.
Я понял, что теряю рассудок. Всё повторялось: куда бы я ни шёл, я возвращался к тому же месту. Лес был замкнут, как петля.
Последний вечер я провёл в оцепенении. Голоса стали громче, они звали меня по имени, обещали, что боль закончится, если я сдамся. Вокруг костра лежали окровавленные тряпки, по земле тянулись следы когтей.
Я записал в журнал:
«Попытка выйти провалилась. Компасы не работают. Всё время возвращаюсь на одно и то же место. Техника ломается, один за другим исчезают бойцы. В лесу тела, на деревьях новые кровавые символы. Я один. Боюсь ночи. Я не знаю, сколько ещё выдержу. Но чувствую: развязка близка».
Я не могу точно сказать, сколько дней я провёл в этом проклятом лесу. Время перестало подчиняться привычному ходу, дни и ночи перемешались, как страницы в потрёпанной книге.
После исчезновения Веры Михайловны мне оставалось только одно — вернуться к церкви. Я не мог объяснить себе, зачем. Может быть, надеялся найти там ответ или хотя бы встретить тех, кого потерял.
В какой-то момент я понял: я больше не один. Чьи-то шаги, дыхание, приглушённые голоса — всё это сопровождало меня, стоило закрыть глаза.
У церкви меня ждал Волков. Я не сразу поверил в это. Его лицо было измождённым, глаза впалые, но взгляд твёрдый. Симакин стоял за его спиной, держась за плечо, будто ранен. Он был бледен, губы тряслись, но в глазах горела странная решимость.
— Павел… — хрипло сказал Волков. — Ты был прав. Это всё из-за подземелья. Мы слышали… снизу. Их там много.
Я кивнул. У меня не было ни сил, ни желания спорить. Осталась только одна дорога — вниз.
Мы вооружились как могли: два карабина, топор, связка старых свечей, фонари и почти пустая аптечка. Я взял с собой дневник геолога Дьячкова — как талисман или как напоминание, что оттуда уже не возвращались.
Дверь в церковь теперь распахнулась сама собой, как будто кто-то ждал нас. Внутри было темно и холодно. По стенам скользили тени, а в алтаре зиял чёрный провал — люк в подземелье.
Спускаясь по гнилым ступеням, я чувствовал, как тяжелеет воздух. Шепот становился громче с каждым шагом, и мне казалось, что я узнаю среди голосов знакомые: голос Веры, Рыжова, даже Матвеева.
Внизу мы зажгли свечи и фонари. Свет выхватывал из тьмы стены, исписанные символами, маски с пустыми глазницами, кучу костей. Было душно, пахло гнилью и старым воском.
Мы медленно продвигались вперёд, стараясь не задеть ни одну из масок. В глубине туннеля стало слышно нечто ещё — несмолкающий шёпот, тихий стон, перемежающийся с хрипами.
Я поднял карабин, замедлил шаг. Впереди туннель расширялся, образуя зал, похожий на гниющий муравейник. Стены были облеплены масками, а в центре стояли фигуры.
Сначала я подумал, что это статуи, но одна из них пошевелилась, и я понял: перед нами — люди. Или то, что когда-то было людьми. Они были искажены, будто слеплены заново: изломанные конечности, лица вытянутые, безгубые рты, чёрные провалы глаз. Кожа местами сползала лоскутами, из-под неё торчали кости. Некоторые стояли, качаясь, другие ползали на четвереньках. Они не издавали ни звука, только тяжело дышали, как звери.
— Не стрелять! — прошептал я.
Но Симакин не выдержал. Он сорвался с места, поднял автомат и дал очередь в потолок.
Существа вздрогнули — и тогда началось. Один из них бросился на Симакина, сбил его с ног, вцепился в горло. Я выстрелил, но попал только в плечо. Волков бросился на помощь, ударил тварь прикладом, но из её рта вырвался только сиплый смех.
Я оттащил Симакина. Он был уже мёртв, лицо его перекошено в ужасе. Ещё двое существ рванулись к нам, издавая низкое рычание. Я выстрелил снова. На этот раз попал в голову. Существо упало, но тут же поднялось, будто его не задело.
Волков кричал что-то. Я не разбирал слов, только видел, как он отбивается топором, а вокруг него пляшут тени. Одно из существ схватило его за руку, вцепилось когтями в плоть. Волков выл, но продолжал махать топором, пока не повалил нападавшего.
Я понял: нам не справиться. Я бросился к выходу, крича Волкову, чтобы он шёл за мной. Он отступал спиной, отбиваясь. Кровь стекала по руке.
Ещё одна тварь бросилась на меня. Я выстрелил ей в грудь. Она отскочила, но не упала. Мы пробивались к лестнице, а существа преследовали нас, не издавая ни звука, только дыша и скрежеща зубами.
Я почувствовал, как кто-то схватил меня за ногу, вцепился когтями в сапог. Я пнул его, стрельнул вниз, наконец вырвался. Волков остался позади. Я видел, как он падает, исчезает под массой искажённых тел.
Я хотел вернуться, но услышал его крик:
— Беги, Павел! Закрой дверь!
Я не помню, как добрался до люка. Я захлопнул крышку, привалил её ближайшей доской. В церкви было темно, только слабый свет пробивался сквозь грязные окна. Я упал на колени, не в силах дышать.
Внизу доносились удары, визг — потом всё стихло. Я сидел так долго, не решаясь пошевелиться. Потом вышел наружу. Солнце садилось, деревня была пуста. Ветер гнал пыль, окна смотрели чёрными провалами. Я был один.
Я дополз до лагеря, где остались наши вещи. На земле валялись окровавленные бинты, пустые гильзы, дневник Дьячкова. Я прочёл последние строки:
«Если кто-то это читает, не ищите нас. Не входите во врата».
Я записал в свой журнал:
«Сошли вниз. В подземелье — существа, искажённые люди. Схватка. Симакин и Волков погибли. Мне удалось выбраться. Я один. Сил почти не осталось. Но я знал: ещё не всё кончено. Что-то там, внизу, ждёт. И, возможно, пытается выбраться наружу».
После той ночи, когда я вырвался из-под земли, всё вокруг казалось каким-то выцветшим, будто мир утратил свои краски. Я не помню, как долго сидел на крыльце церкви, обхватив голову руками, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Снизу больше не доносилось ни звука. Пустая деревня застывала в холодном рассвете, и только ветер хлопал разбитым окном в избе напротив. Я был один. Единственный из всего отряда, кто остался.
Я знал: если задержусь здесь ещё хотя бы на час, то не выберусь никогда. Всё вокруг жило своей чужой жизнью. В окнах по-прежнему мелькали тени, а в лесу, казалось, за мной наблюдали десятки невидимых глаз. Но теперь страх был другим — не острым, а тупым, как после удара. Я знал, на что способен этот лес, и уже не верил ни в одно из человеческих правил.
Я собрал остатки сил, взял карабин, дневник геолога и пошёл прочь от церкви. На этот раз я не обращал внимания на компас. Просто шёл туда, куда тянул инстинкт.
Лес был молчалив, даже птицы замолкли. Иногда я слышал, как кто-то идёт следом, но не оборачивался. Однажды на тропе передо мной появилась фигура в изорванной шинели. Я в первый момент подумал, что это Волков, потом понял: это не человек, а только призрак того, кем он был. Я опустил голову и шагнул мимо, не разглядывая.
Три дня и три ночи, так мне показалось, я брёл сквозь тайгу. Почти не спал, питался снегом и сухарями из разорванной сумки. Силы оставляли меня, но я упорно шёл на юг, пока однажды не услышал далёкий лай собак и крики людей. Я упал без чувств прямо на тропе.
Очнулся уже на базе. Лицо надо мной было незнакомым, в руке — игла капельницы. Всё казалось сном. Врачи говорили со мной тихо, как с ребёнком. Я пытался объяснить, что случилось, требовал отправить людей на спасение отряда, но видел, как один из офицеров переглядывается с санитаром, а тот незаметно кивает в ответ.
На следующий день меня вызвали в кабинет для допроса. За столом сидели двое — подполковник и капитан особого отдела. На лицах — холодная вежливость.
Я начал рассказывать о деревне, исчезающих людях, подземелье, масках, голосах и существах. Я говорил быстро, сбивчиво, иногда сам не веря, что это действительно было.
Подполковник выслушал, не перебивая, только иногда делал пометки.
— Вы утверждаете, что вся экспедиция погибла?
— Да, кроме меня никого не осталось.
— И вы видели… неких существ?
— Это были не люди. Я не знаю, что это.
Капитан вздохнул, перелистал мои бумаги.
— Мы не нашли в указанном вами квадрате ни деревни, ни следов экспедиции. Ни одной избы, ни кострищ. Только старое кладбище и сгоревшие сараи. Ваш дневник будет изъят для проверки. Вы нуждаетесь в медицинском наблюдении.
Я хотел возразить, закричать, что всё это правда, что я не сошёл с ума, что там, под землёй, остались вещи, которые нельзя трогать. Но понял: мне не поверят.
На столе лежал мой отчёт, исписанный дрожащей рукой. Его внимательно прочитали, затем сложили в папку с грифом «Секретно».
Меня держали на базе ещё неделю. За это время я видел, как по коридорам ходят люди в штатском, как офицеры шепчутся друг с другом. Мне приносили бумагу и ручку. Я снова и снова писал всё, что помнил, но каждый раз, когда отдавал свои записи, их забирали.
Однажды ночью я услышал, как кто-то возится в архивной комнате, и наутро узнал: все материалы по нашему делу изъяты и сожжены по приказу сверху. Официально — в связи с отсутствием подтверждённых данных.
Врачи поставили диагноз: острый нервный срыв на почве истощения и переохлаждения. Меня отправили домой, выдав сухую бумагу с подписью начальника гарнизона и рекомендацией не обсуждать подробности командировки.
Но забыть я не смог. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу это подземелье: маски, искажённые лица, костяные круги, кровь на стенах. Слышу шепот, который зовёт меня по имени, обещая покой. Иногда мне кажется, что кто-то стоит за дверью, что вот-вот раздастся знакомый шаг Волкова или Симакин заговорит своим сиплым голосом.
Я не сплю ночами, боюсь темноты, не выношу запаха воска и прелой земли. Я пытался забыть, пытался убедить себя, что всё это лишь болезнь, галлюцинации, последствия стресса. Но иногда в снах я снова стою в той церкви, вхожу в подземелье, а на меня смотрят десятки пустых глазниц. Иногда я слышу, как кто-то шепчет мне на ухо:
— Ты обещал не возвращаться.
Я знаю: где-то там, в северной тайге, по-прежнему стоит та деревня, и под её гнилым полом что-то ждёт. Ждёт, что кто-то снова откроет врата.
Мой отчёт уничтожен, мои слова сочли бредом, но я помню всё — до самого последнего звука, до запаха крови и холода в груди. Никому не пожелаю пережить то, что мы увидели. Только одна мысль не даёт покоя: всё это не закончилось. Всё это — только начало.
Год прошёл незаметно, но для меня каждый день тянулся как отдельная жизнь. Я вернулся в Москву весной, когда снег на улицах ещё не сошёл, но уже пахло сыростью и старым льдом.
Официально я был переведён в резерв, сослались на утрату трудоспособности после командировки. Никто не расспрашивал меня подробно, а те, кто знал хоть что-то, встречали взглядом, в котором читалось только недоверие и желание забыть.
Поначалу я пытался устроиться жить как прежде. Снимал комнату в коммуналке на окраине, работал архивариусом в одном из ведомств, где никто не задавал лишних вопросов. Но ночи были хуже дней. Я просыпался в холодном поту, слышал в темноте шаги, видел, как тени скользят по потолку, а иногда, казалось, кто-то склонился надо мной и шепчет, обещал не возвращаться.
Я боялся темноты, не зажигал свечей, избегал даже запаха воска. Иногда ловил себя на том, что машинально вырезаю на бумаге те самые символы — круги, лица и изломанные линии — и сразу рвал лист, чтобы никто не увидел.
Иногда я пытался убедить себя, что всё это было сном. Но стоило выйти в морозный воздух, увидеть в подворотне чью-то тень или услышать, как вдалеке стучит поезд — страх возвращался, и я снова ощущал себя в той деревне, под полусгнившей церковью, среди костей и масок.
Прошёл почти год. Всё это время я никому не рассказывал правду, даже себе. Официальных бумаг не осталось, архив был уничтожен, а сослуживцы либо переведены, либо исчезли с горизонта. Я стал жить отрешённо, будто наблюдая за собой со стороны. Работа, скудный ужин, бессонная ночь и снова утро. Даже мать не узнавала меня. В её письмах было всё больше тревоги и меньше надежды.
В один из апрельских вечеров, когда за окном мокрый снег сменился ледяной изморосью, мне принесли письмо. Почерк на конверте был незнакомый, адрес написан неуверенно, будто человек не знал, кому пишет.
Я вскрыл его не сразу, несколько минут просто вертел в руках, чувствуя, как внутри поднимается тревога. Внутри был только лист плотной бумаги. Ни слов, ни даты, ни подписи. На середине страницы — вырезанный острым ножом символ: круг, рассечённый двумя неровными линиями, а в центре — вытянутое лицо без глаз, будто слепая маска. Символ был выведен с особой тщательностью. Края бумаги чуть подпалены.
Я сразу узнал его. Сердце ухнуло куда-то вниз, руки похолодели. Я видел этот знак в деревне, на дверях домов, на стенах подземелья, на теле погибших. Он был везде, где начиналась и кончалась чужая воля, где страх становился живым.
Я осторожно положил лист на стол, будто боялся, что он обожжёт мне пальцы. Прислушался. В квартире стояла тишина. Только за стеной кто-то возился, да на кухне капала вода. Но мне казалось: в углу комнаты кто-то есть.
Я встал, запер дверь на два замка, вернулся к письму. Каждый раз, когда взгляд скользил по вырезанному символу, в голове начинал звучать шепот — тихий, невнятный, но знакомый.
Я пытался убедить себя, что это чья-то дурацкая шутка, что, может, кто-то из старых сослуживцев разыскал меня. Но никто не знал о символах — их не было ни в одном из отчётов, даже Вера Михайловна не знала их смысла. Этот знак не мог попасть ко мне просто так.
Я не спал всю ночь. Читал и перечитывал письмо, вглядывался в тени, которые собирались под потолком. В какой-то момент мне показалось, что символ дрогнул, стал глубже, будто ведёт в чёрную пустоту, а за ней шевелится что-то живое.
Утром я решил избавиться от письма. Вышел во двор, разорвал лист на мелкие клочки, бросил в мусорный бак. Но даже тогда, когда бумага горела в железной урне, я видел, как на пепле проступает тот самый круг, будто он не сгорает, а только становится ярче.
Дни после этого слились в однообразие. Мне казалось, что за мной наблюдают. На улице, в транспорте, даже в магазине взгляд какого-то случайного прохожего задерживался чуть дольше, чем нужно. Я стал замечать во дворе кошку с вырванным глазом, а ночью на лестнице кто-то оставил следы грязных босых ног, ведущие прямо к моей двери.
Я понял: то, что мы разбудили в той деревне, не исчезло. Это не было сном или галлюцинацией. Проклятие живо, и оно помнит обо мне.
Я всё чаще ловил себя на том, что жду: кто напишет мне ещё раз? Кто позвонит в дверь? Кто появится в снах и скажет: «Пора возвращаться?» Я стал бояться не только темноты, но и света. Иногда мне кажется, что я всё ещё в том подземелье, что город — это лишь очередной круг, и выхода нет. А письмо — только первое предупреждение.
С тех пор я храню молчание, никому не рассказываю, что видел. Но теперь я знаю: тайна той деревни осталась неразгаданной, и что бы ни случилось дальше, она найдёт себе новых свидетелей. Как только кто-то снова увидит этот символ, история начнётся заново.