Илья пришёл рано, когда кладбище ещё не успело стать шумным.
Он всегда приходил рано — не потому что так правильнее, а потому что так меньше людей. Когда меньше людей, можно не думать о лице. Можно не держать его. Можно просто делать то, что привык делать.
Пакет с тряпкой и маленькой пластиковой бутылкой тёплой воды шуршал в руке. Ключи в кармане брюк стучали о мелочь — он не выложил её вечером, хотя обычно выкладывал. Это значило, что ночь опять была не как ночь, а как длинная пауза, в которой он несколько раз просыпался и смотрел в потолок, пока часы не меняли цифры.
Надпись на камне была чистой. Он чистил её вчера, хотя к годовщине всегда чистил именно сегодня. Но вчера он почему-то не выдержал дома. Он вышел «на минутку», сказал сыну, что нужно купить хлеб, и через двадцать минут уже стоял здесь, в темноте, подсвечивая телефонным фонариком холодный камень.
Сегодня он снова был здесь.
Вода на камне собиралась в тонкие дорожки, будто кто-то провёл пальцем и не вытер. Илья провёл тряпкой — ровно, аккуратно. Потом ещё раз. Потом ещё, хотя уже нечего было стирать.
Рядом на соседней дорожке кто-то поставил пластиковые цветы. Они были слишком яркие на фоне мокрой земли, и Илья отвёл взгляд. Ему всегда казалось, что яркость здесь лишняя.
Он поставил живые — белые, без ленты. Лента — это опять слова. А он не любил слова, когда о ней.
Постоял.
В голове, как обычно, не было готовых фраз. Были обрывки. Кусок разговора пятнадцатилетней давности: «Я быстро, я только в аптеку…» И ещё: «Не езди сама, я отвезу». И её ответ — ровный, упрямый: «Да перестань, это рядом».
Всё, что было дальше, он давно научился не прокручивать. Это была его единственная дисциплина — не лезть туда. Слишком легко было провалиться, и слишком долго потом выбираться, делая вид, что на лице просто усталость.
Он смотрел на камень и ловил себя на том, что не может вспомнить — какой именно звук издавала её ложка, когда она размешивала сахар в чае. Он помнил, что размешивала. Помнил, что сахар брала всегда из одной и той же банки. Помнил даже, что крышка у банки была с трещиной и он обещал купить новую, но почему-то так и не купил.
А звук ложки — не мог.
Это было хуже, чем всё остальное. Потому что похороны — это хоть какая-то форма. А такие мелочи — они уходили тихо, без похорон.
Он постоял ещё и убрал тряпку обратно в пакет. Пакет опять шуршал громко, будто подсказывал: уходи.
Илья повернулся и пошёл к выходу.
На кладбищенской дорожке встретилась женщина в тёмном платке. Она шла медленно, держала в руках пакет с булками — какие-то домашние, с маком. Она посмотрела на Илью быстро, поверхностно, и от этого ему стало легче: значит, он выглядит как обычный человек. Значит, никто не видит в нём того, кто уже пятнадцать лет в одном и том же месте внутри себя.
За воротами было сыро. В городе ещё не расправилась утренняя суета. Редкие машины оставляли на асфальте короткие шипящие следы.
Илья сел в автобус и поехал домой.
В квартире пахло вчерашним супом и стиральным порошком. Это было хорошее сочетание — простое, домашнее. Он всегда любил, когда в доме есть два запаха: еда и чистота. Тогда кажется, что всё держится.
Артём был на кухне. Сидел боком к столу, уткнувшись в телефон, и держал в руке чашку, будто она могла согреть не чай, а что-то внутри.
— Ты рано, — сказал Артём, не поднимая головы.
Илья снял куртку, повесил на крючок. Крючок скрипнул. Он опять подумал, что надо смазать или заменить, и опять понял, что не заменит. Потому что этот звук уже часть дома.
— Я всегда рано, — ответил он. — Просто сегодня... ещё рано.
Сын кивнул. Пальцы у него были длинные, почти взрослые. Илья иногда ловил себя на том, что смотрит на руки сына так, будто пытается найти в них что-то знакомое. Не внешность — это ерунда. А манеру. Как держит чашку. Как поправляет рукав.
Артём поправил рукав. Точно так же, как делала она, когда нервничала.
Илья отвёл взгляд.
— Бабушка звонила, — сказал Артём. — Сказала, что зайдёт.
— Сказала когда?
— «После обеда». — Артём сделал паузу. — Я спросил, надо ли нам куда-то... Она сказала: «Никуда вам не надо. Сегодня надо быть дома».
Илья посмотрел на часы. Ещё не девять.
— Она не меняется, — сказал он.
Артём чуть улыбнулся — коротко, без радости. Это было тоже знакомо: улыбка «чтобы не спорить».
— Ты поедешь в школу? — спросил Илья.
— У нас сегодня только две пары. Я пойду. Потом сразу домой.
Слово «пары» у Ильи до сих пор звучало чуждо. Он привык к урокам, дневникам, собраниям. А теперь у сына — «пары», «преподы», «сессия», хотя это ещё не институт, а колледж, но всё равно. Жизнь уходила вперёд, а он иногда оставался где-то позади, где сын маленький и вечно просит пить ночью.
— Возьми зонт, — сказал Илья.
— Не надо. — Артём посмотрел в окно. — Там морось.
— Морось — хуже всего, — сказал Илья. — От неё всё мокнет незаметно.
Сын снова кивнул. Илья видел, как он хочет спросить. Как будто слова стоят уже на губах. Но он не спрашивает — уважает. Или боится.
Илья налил себе чай. Чайник щёлкнул, и на секунду стало тихо. Он стоял у раковины и смотрел на воду. Вода текла ровной тонкой струёй. Как будто в мире ещё есть вещи, которые идут так, как должны.
Дверь хлопнула. Артём ушёл.
Илья остался один. И это одиночество было не пустым — оно было как комната, в которой стоят все вещи на местах и от этого ещё заметнее, что кого-то нет.
Телефон завибрировал. Имя на экране: «Мама».
Он не хотел брать. Но взял — потому что не брать означало бы сразу объяснять.
— Ты где? — спросила Вера Павловна.
Голос у неё был ровный, как всегда. Она говорила так, будто всё уже решено, даже когда спрашивала.
— Дома, — ответил Илья.
— Хорошо. Я зайду после обеда. Надо поговорить.
— О чём?
Пауза. Она всегда делала паузу, когда разговор шёл не по её.
— О том же, о чём каждый год, — сказала она. — Ты опять на кладбище?
— Да.
— Значит, опять всё сначала.
Это «сначала» резануло. Он хотел сказать: «Нет, мама, не сначала. Это уже пятнадцать лет одно и то же». Но слова не выходили. Он только сжал пальцами кружку, и чай в ней качнулся.
— Не начинай, — сказал он наконец.
— Я не начинаю. Я просто не понимаю, зачем ты так. — В голосе не было жалости. Там было раздражение, как от плохо закрывающейся двери. — Ребёнку шестнадцать. Ему надо думать о себе, а не жить в твоей... — она подбирала слово, — в твоей привычке.
Илья молчал. Он всегда молчал, потому что если говорить, то придётся сказать всё сразу. А «всё сразу» никому не нужно.
— Я зайду, — повторила она. — И, Илья… сегодня не надо этих... — она опять искала слово, — не надо устраивать траур. У тебя сын. Ему нужен нормальный день.
— Хорошо, — сказал он.
Она отключилась.
Илья поставил чашку в раковину и не стал мыть. Хотя обычно мыл сразу. Он смотрел на чашку и думал, что внутри него тоже есть что-то немытое, застывшее, оставленное «на потом».
Он прошёл в комнату и остановился у шкафа. На верхней полке, в коробке из-под обуви, лежали вещи, которые он не выбрасывал никогда: её шарф, маленький блокнот, старый телефон без симки, фотография — они вдвоём на кухне, смешные, молодые. Тогда ему казалось, что жизнь будет такой же простой: кухня, чай, разговоры о том, что купить в выходные.
Он достал фотографию. Взял двумя пальцами — аккуратно, будто бумага могла обидеться.
Пятнадцать лет. Он каждый год говорил себе, что когда-нибудь перестанет считать. Но счёт шёл сам.
На фото она улыбалась не в камеру, а куда-то сбоку. Он помнил тот момент: она смеялась над его попыткой перевернуть блины. Он помнил даже запах — чуть подгорелый. И как она сказала: «Ну всё, кулинар, отойди».
Он смотрел на её лицо и пытался представить, что было бы, если бы она не поехала тогда «в аптеку». Если бы он настоял. Если бы поехал сам.
И каждый раз приходил к тому же: «если бы» — это бесконечно. А жизнь — нет.
В дверь позвонили.
Илья вздрогнул. Рано. Он посмотрел на часы. Десять.
Он пошёл открывать, не успев убрать фотографию. И только на пороге понял, что держит её в руке.
За дверью стояла Ольга — соседка, с которой они жили на одном этаже уже лет семь. Она приносила им пироги, когда Артём был маленький, и забирала его иногда к себе, когда Илье нужно было срочно уехать по работе. Ольга не задавала лишних вопросов. Наверное, поэтому они и дружили.
— Ты дома? — спросила она, будто не видела очевидного.
— Дома, — ответил Илья.
Ольга посмотрела на фотографию. Не спросила. Просто задержала взгляд — на секунду дольше, чем принято.
— Я испекла. — Она протянула контейнер. — Забирай. А то у меня опять... — она махнула рукой в сторону своей квартиры. — Много получилось.
Илья взял контейнер.
— Спасибо.
— Как ты?
Вопрос был простой, но у Ильи от него всегда сжималось внутри. Потому что ответить честно — невозможно. Ответить «нормально» — значит соврать. А Ольга не любила, когда ей врали.
Он посмотрел на её лицо. У Ольги были усталые глаза человека, который много видит и мало говорит.
— Как обычно, — сказал он.
— Понятно, — сказала она.
И опять не спросила ничего лишнего.
— Артём в школе?
— Да.
— Хорошо. — Она помолчала. — Если что… я дома.
Илья кивнул.
Ольга ушла, а он остался в коридоре, держа контейнер и фотографию. Две вещи в руках — еда и память. И вдруг почувствовал, что это почему-то похоже на выбор. Как будто у него две руки, и в одну помещается жизнь, а в другую — прошлое. И обе руки заняты.
Он вернулся на кухню. Поставил контейнер на стол. Фотографию убрал обратно в коробку. Закрыл крышку.
И почему-то сразу стало хуже.
После обеда пришла Вера Павловна.
Она пришла, как всегда, без пакетов, без «я ненадолго». Вошла, сняла пальто, повесила аккуратно. У неё всё было аккуратно, даже когда внутри — нет.
— Ты ел? — спросила она с порога.
— Да.
— Что?
— Суп.
— Вчерашний?
Илья промолчал. Мама прошла на кухню, открыла холодильник без спроса, как будто это по-прежнему её квартира, и вздохнула.
— У тебя вечно пусто, — сказала она.
— У меня не пусто, — ответил Илья. — У меня просто... без запасов.
— Живёшь одним днём, — сказала она. — А потом удивляешься.
Илья сел за стол. Мама села напротив. Она положила руки на стол, и пальцы её сложились в замок. Этот замок был как приговор.
— Сколько можно? — сказала она тихо.
Илья посмотрел на неё.
— Сколько можно — что?
— Всё это. — Она не махала руками, не повышала голос. Она говорила так, будто обсуждает коммунальные платежи. — Пятнадцать лет, Илья. Пятнадцать.
Он не ответил.
— Ты молод ещё. — Она произнесла «молод» так, будто это стыдно. — Мужчина должен жить, а не... сидеть на кладбище.
Илья почувствовал, как во рту становится сухо. Он хотел сказать: «Я живу». Он ходит на работу, он готовит сыну, он платит счета, он улыбается, когда надо. Разве это не жизнь?
Но он знал, что мама понимает другое. Для неё «жить» — это когда в доме есть женщина, на столе салаты, и в выходные приходят гости. Чтобы всё было «как у людей».
— Артём скоро придёт, — сказал Илья.
— Вот про Артёма я и говорю. — Мама наклонилась вперёд. — Ему нужна семья. Ему нужна женская рука. Ты думаешь, ты один справишься?
Он сжал пальцы, чувствуя на коже лёгкий след от старого ожога — когда-то он обжёгся об утюг, глажая школьную форму Артёма. Тогда он впервые понял, что «женская рука» — это не магия. Это просто человек, который делает.
— Я справляюсь, — сказал он.
— Ты думаешь, он не видит? — продолжала мама. — Он видит, что у тебя каждый год одно и то же. Он видит, что ты живёшь с тенью. Ты хочешь, чтобы он так же?
Илья поднял глаза.
— Не смей.
Мама замолчала. В её тишине было удивление: она не ожидала, что он скажет это так.
— Я не смей, — тихо повторила она. — Я просто говорю правду.
Илья встал. Пошёл к окну. За окном моросило. Деревья были мокрые, и ветки подрагивали от ветра, как люди, которым холодно, но они делают вид, что нет.
— Ты знаешь, что самое страшное? — сказал он, не оборачиваясь.
— Что? — спросила мама.
— Что я иногда… — он сделал паузу, потому что не мог подобрать слово, — иногда я ловлю себя на том, что мне легче думать, что она умерла.
Мама молчала.
— Потому что если она умерла, всё понятно. Всё на своих местах. А если… — он не договорил.
Он не мог говорить «если бы она была жива». Это звучало как кощунство и как надежда одновременно.
Мама встала тоже. Подошла к нему сзади, но не положила руку на плечо. Она вообще редко касалась — у неё было другое воспитание.
— Ты устал, — сказала она.
Это было её способ сказать «я слышу», не признавая чувств.
— Ты просто устал. Тебе надо… — она опять искала слово, — тебе надо отпустить.
Илья повернулся.
— Ты когда-нибудь отпускала?
Мама посмотрела на него так, будто он сказал что-то лишнее.
— Я не об этом, — сказала она. — Я о том, что… хватит уже мучить себя. И Артёма.
В этот момент дверь снова хлопнула. Пришёл Артём.
Он вошёл, снял куртку, увидел бабушку и напрягся — это было видно по плечам. Он не любил, когда бабушка приходила вот так — «надо поговорить».
— Здравствуйте, — сказал Артём.
— Здравствуй, — ответила Вера Павловна. — Как в школе?
— Нормально.
Он прошёл на кухню, сел, достал телефон. Включил что-то — не громко, просто чтобы у него была стена.
Илья посмотрел на сына и вдруг понял: ему действительно нужен нормальный день. Ему нужны задачи, планы, друзья, вечерний чай. А не стоять каждый год рядом с чужой могилой внутри чужого взрослого.
Илья взял куртку.
— Я выйду, — сказал он.
— Куда? — сразу спросила мама.
— По делам.
— В такой день?
Илья посмотрел на неё.
— Именно в такой.
Он вышел, не объясняя. Объяснять всё равно бесполезно.
На улице было сыро и серо. Люди шли с пакетами, торопились. В магазине у дома он купил хлеб, молоко, яблоки — всё то, что можно купить «по делу», чтобы не казалось, что ты бродишь без цели.
Но цель у него была. Он сам ещё не знал какая.
Он дошёл до автобусной остановки, постоял и вдруг поймал себя на мысли, что не хочет ехать обратно. Что в квартире сейчас слишком много правильных слов: «отпусти», «надо жить», «хватит». А ему не нужны слова. Ему нужна тишина.
Он сел в автобус, который шёл до вокзала.
Вокзал был небольшим. На табло мигали направления: «Сосновск», «Лесной», «Приозёрье». Соседний город — Сосновск — был выделен жирной строкой: электричка через двадцать минут.
Илья стоял и смотрел на это слово. Сосновск. Он был там пару раз по работе. Ничего особенного. Обычный город. Даже немного скучный. И он вдруг подумал: как странно, что «соседний город» может быть как другая жизнь. Рядом — и как будто никогда не существовал.
Электричка пришла вовремя. Илья сел в середину вагона, у окна. Вагон пах мокрыми куртками и железом. Люди молчали, как всегда в таких поездках: каждый в своём маленьком деле, в своём телефоне, в своих мыслях.
Он смотрел в окно. Пейзаж тянулся серыми полосами: дома, деревья, рекламные щиты, потом снова деревья.
И вдруг, когда поезд остановился на одной из промежуточных станций, в вагон вошла женщина.
Она вошла не как «кто-то». Она вошла как движение воздуха, которое меняет всё.
Илья сначала даже не понял, что произошло. Он просто почувствовал, что у него внутри что-то дернулось, как у собаки на поводке, когда она услышала знакомый звук.
Женщина была в тёмном пальто. На голове — простая шапка. В руках — сумка, не новая. Она подошла ближе, остановилась, держась за поручень.
Илья смотрел на неё, не моргая. И в этот момент его тело вспомнило раньше головы. Он узнал линию шеи. Узнал, как она чуть наклоняет голову, когда ищет место глазами. Узнал даже, как она держит сумку — не на плече, а в руке, будто так спокойнее.
Он не мог сказать себе «это она». Это было слишком. Он сказал себе: «похожа».
Но «похожа» не объясняло, почему у него задрожали пальцы. Почему во рту стало сухо. Почему весь вагон вдруг стал тесным, как коробка.
Женщина села через проход. Не рядом — это было бы слишком. Через проход. Повернулась к окну. Илья видел её профиль. Он видел линию губ. И у него в голове всплыло: как она кусала нижнюю губу, когда думала. Он видел этот жест сейчас — едва заметный.
Он смотрел и не мог отвести взгляд. Внутри него начинало подниматься что-то тяжёлое и горячее, но это было не злость. Это было как вода, которая долго стояла в трубе и вдруг пошла.
Он не знал, сколько так прошло. Минуту? Пять? Десять? Время в такие моменты не похоже на время.
Женщина достала из сумки перчатки. Надела одну. Потом вторую. Потом сняла вторую, поправила манжету, будто ей мешало что-то на запястье.
Илья заметил тонкий белый след — как старая отметина. Он не стал думать, откуда. Он просто понял: это не фантазия. Это не «похожая».
Сердце у него билось так, что он слышал его в ушах. Он хотел встать. Хотел подойти. Хотел сказать хоть что-то.
Но он сидел, как прибитый. Потому что если он подойдёт и это окажется не она — он не переживёт этого. А если это она — он тоже не знает, переживёт ли.
Электричка остановилась в Сосновске.
Люди поднялись, зашуршали куртками, пошли к выходу. Женщина в тёмном пальто тоже поднялась. Илья поднялся следом.
На платформе было мокро. С неба сыпалась мелкая холодная пыль. Женщина пошла быстро, не оглядываясь. Илья пошёл за ней, держась на расстоянии, как человек, который не имеет права приближаться.
Они вышли на улицу. Женщина свернула к рынку — там было оживлённее. Илья всё ещё шёл следом. Он понимал, как это выглядит. Он понимал, что это похоже на слежку. Но он не мог остановиться.
Женщина остановилась у палатки с овощами. Спросила что-то у продавца. Илья не слышал слова. Он слышал только тембр голоса — тихий, чуть хриплый, знакомый.
Она взяла пакет с яблоками. Илья вдруг увидел эти яблоки и вспомнил: она всегда брала яблоки, даже когда денег было мало. «На чай», говорила она. И чай был не чай, а повод посидеть.
Женщина отошла от палатки и направилась к автобусной остановке. Илья ускорил шаг. Он должен был или подойти сейчас, или не подходить никогда.
Он догнал её у остановки. Люди стояли, смотрели на дорогу. Женщина стояла чуть в стороне, как будто ей не хотелось быть в толпе.
Илья остановился рядом. На секунду ему захотелось просто стоять. Дышать рядом. Не говорить.
Но это было невозможно.
— Простите, — сказал он.
Она не обернулась сразу. Сначала чуть напряглась, будто услышала чужое, неприятное. Потом медленно повернула голову.
Илья встретился с её глазами.
И в этот момент «похожа» исчезло.
Это была она. Не «как она». Не «похожа на неё». Она.
Но одновременно — не она. Потому что в этих глазах не было узнавания. Было недоумение. Осторожность. И ещё — привычка защищаться.
— Вы мне? — спросила она.
Голос был ровный. Чужой и родной одновременно.
Илья открыл рот — и не смог произнести имя. Имя было слишком большим. Он сказал первое, что смог:
— Извините. Я… я, кажется, вас знаю.
Она посмотрела на него внимательнее. Чуть прищурилась, как люди, которые пытаются вспомнить лицо из очереди, из магазина, из автобуса.
— Мы не знакомы, — сказала она.
Илья кивнул, будто согласился. Он почувствовал, как у него дрожат колени.
— Вы… вы живёте здесь? — спросил он глупо.
— Да, — сказала она. — А вы?
— Я… — он замолчал. — Я из соседнего города.
Она кивнула. Будто это всё объясняло.
Подъехал автобус. Люди зашевелились, пошли к дверям. Женщина тоже шагнула вперёд. Илья понял, что сейчас она уедет и всё закончится, как сон, от которого остаётся только пустота.
— Подождите, — сказал он.
Она обернулась снова. В её взгляде появилось раздражение — мягкое, но заметное.
— Что вам нужно? — спросила она.
Илья не знал, как сказать. Он не мог сказать: «Ты умерла». Он не мог сказать: «Я пятнадцать лет…». Он не мог вынести эти слова на воздух.
— Мне нужно… — он сглотнул, — мне нужно понять, почему вы… — он опять запнулся.
Она смотрела на него уже жёстче.
— Послушайте, — сказала она. — Я не знаю, что вы от меня хотите. Но если вы ошиблись — бывает. Мне пора.
Она сделала шаг к автобусу.
Илья вдруг увидел её руку. На безымянном пальце не было кольца. Это ударило сильнее, чем если бы оно было. Потому что кольцо — это символ. А отсутствие — это факт жизни без него.
— Марина, — сказал он тихо.
Она остановилась. Не повернулась. Просто остановилась, будто слово зацепило её за одежду.
Потом медленно повернулась.
— Меня зовут Нина, — сказала она.
Илья покачал головой.
— Нет.
В автобусе кто-то крикнул: «Проходите, места занимайте!» Дверь ещё была открыта.
Женщина — Нина — стояла и смотрела на Илью. И в её лице на секунду промелькнуло что-то, что он видел тысячу раз: лёгкое, почти незаметное движение бровей, когда она не знает, что делать.
— Кто вы? — спросила она.
Илья почувствовал, что если он сейчас скажет: «я твой муж», она либо рассмеётся, либо закричит. И то, и другое будет неправдой для их истории. Их история не про крик.
— Пойдёмте, — сказал он. — Я не могу здесь. Пять минут. Где-нибудь… тише.
Она колебалась. Он видел, как она оценивает: опасен он или нет. Он выглядел как обычный мужчина — мокрая куртка, усталое лицо, руки, которые не знают, куда деть. Не похож на того, кто делает зло. Но ведь и зло часто выглядит обычно.
— Я не пойду никуда, — сказала она.
Илья кивнул.
— Тогда я скажу здесь. — Он вдохнул. — Пятнадцать лет назад вы… — он остановился, потому что слова были как камни. — Пятнадцать лет назад в нашем городе была авария. Вы ехали... — он запнулся. — Вы не вернулись. Мне сказали, что вас нет.
Она смотрела на него. Лицо её становилось всё более закрытым, как дверь, которую медленно захлопывают.
— Вы ошиблись, — сказала она.
— Нет, — сказал Илья. — У нас был сын. Ему было… — он опять не мог сказать. — Маленький.
Она отвернулась. Смотрела куда-то в сторону, на мокрый асфальт. Потом снова на него.
— У меня нет сына, — сказала она.
Илья почти усмехнулся — не от смешного, а от невозможности.
— Есть, — сказал он. — Артём.
Имя прозвучало между ними, как чужая вещь. Она словно не знала, куда его положить.
Автобус закрыл дверь и уехал. Люди разошлись. Остановка стала пустее.
— Вы с ума сошли, — сказала она тихо.
Илья кивнул.
— Возможно. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Но я не мог… пройти мимо.
Она молчала. Потом сказала:
— Пойдёмте.
Илья не сразу понял.
— Пять минут, — повторила она. — Там, — она указала на маленькое кафе через дорогу. — Там тепло. И там люди. Чтобы вы не думали.
Он кивнул.
Они перешли дорогу. В кафе было пахло кофе и жареными пирожками. Люди сидели у окна, кто-то говорил по телефону. Ничего особенного. И от этого было ещё страшнее: всё происходило в обычном месте, как будто такое вообще может быть обычным.
Они сели за столик в углу. Женщина сняла перчатки, положила их рядом. Пальцы у неё были тонкие, нервные.
— Говорите, — сказала она.
Илья открыл рот — и опять не нашёл правильных слов. Он столько лет молчал, что слова не хотели выходить.
— Я… — начал он. — Я каждый год… — он остановился. — Я думал, что вы… — он не смог сказать «умерли». Сказал: — что вас нет.
Она смотрела на него без выражения. Но это «без выражения» было не равнодушием. Это была защита.
— Меня зовут Нина, — повторила она. — Я живу здесь. У меня работа. У меня квартира. Я… — она замолчала. — Я не знаю, кто вы.
Илья кивнул.
— А я знаю.
Она резко посмотрела на него.
— Тогда вы опасны, — сказала она тихо. — Потому что вы знаете то, чего я не знаю.
Илья опустил глаза на стол. На столе лежала салфетка, и он начал машинально разглаживать её пальцами. Повторяющееся действие — чтобы не рассыпаться.
— Я не хочу вам вреда, — сказал он.
— Вы уже вредите, — ответила она. — Вы уже пришли и сказали мне то, чего я не просила.
Илья поднял взгляд.
— Я не мог не сказать.
Она усмехнулась — коротко.
— Это ваша проблема, — сказала она.
Илья почувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Он мог бы сейчас начать говорить громко. Мог бы сказать: «А моя жизнь?» Мог бы предъявить ей пятнадцать лет. Мог бы сказать: «Ты мне должна».
Но он знал, что если он скажет это, он потеряет всё. Потому что он не хотел победить. Он хотел понять.
— У вас… — сказал он осторожно, — у вас есть что-то… что вы не можете объяснить? Какие-то… — он искал слово, — куски.
Она молчала.
— Иногда, — сказал он, — память возвращается не как кино. А как запах. Как слово. Как жест.
Она посмотрела на свои руки, будто впервые увидела.
— У меня бывают сны, — сказала она наконец. — Но это… глупо.
— Какие? — спросил Илья.
— Про кухню, — сказала она. — Про старый чайник. Про ребёнка, который плачет ночью. Про… мужчину, который молчит и делает вид, что всё нормально. — Она подняла глаза. — Но это не доказательство. Это просто… — она пожала плечами, — мозг.
Илья почувствовал, что ему не хватает воздуха.
— У нас был старый чайник, — сказал он. — Он щёлкал вот так… — он не смог показать звук. — И вы всегда ругались, что я забываю выключить плиту.
Она смотрела на него.
— Это может быть совпадение, — сказала она.
— Может, — согласился Илья. — Но есть вещи, которые не совпадают.
Он достал телефон. Руки дрожали. Он открыл фотоальбом. Долго листал — пальцы не слушались. Потом нашёл фотографию: Артём в прошлом году, на выпускном, в белой рубашке, с серьёзным лицом.
Илья повернул экран к ней.
— Вот, — сказал он. — Это Артём.
Она смотрела на экран. Сначала просто смотрела. Потом глаза её чуть изменились — будто что-то внутри неё двинулось. Она коснулась экрана пальцем, как будто это можно почувствовать кожей.
— У него… — она замолчала.
— У него ваш подбородок, — сказал Илья тихо.
Она резко убрала руку.
— Не говорите так, — сказала она.
— Почему?
— Потому что… — она закрыла глаза на секунду. — Потому что если это правда, значит… — она не договорила.
Илья молчал. Он видел, как у неё дрожат пальцы. Как она снова поправляет манжету — привычка.
— Вы… — она открыла глаза. — Вы уверены?
Илья не мог сказать «да» так, как говорят в судах или у врачей. Он сказал по-другому:
— Я пятнадцать лет живу с тем, что вы… — он опять не смог сказать. — И я никогда не позволял себе думать иначе. Никогда. Потому что иначе я бы с ума сошёл. — Он сглотнул. — А сегодня я увидел вас и понял, что, возможно, я всё это время держался за порядок, который... — он замолчал.
Она смотрела на него долго. Потом сказала:
— Пятнадцать лет… вы меня искали?
Илья опустил глаза.
— Я искал… первые месяцы. Потом… — он не хотел говорить «потом меня убедили». Это звучало как слабость. — Потом мне сказали, что всё. Что нет смысла.
— Кто сказал?
Он понял, что сейчас начнётся то, чего нельзя: обвинения, перечисления, процедуры. Он не хотел.
— Неважно, — сказал он.
Она усмехнулась.
— Важно, — сказала она. — Потому что если я жива, значит кто-то… — она замолчала.
Илья посмотрел на неё.
— Я не знаю, как это произошло, — сказал он. — Я правда не знаю. Я знаю только, что мне показали… — он остановился. — Мне показали то, что было достаточно, чтобы я поверил.
Она долго молчала. В кафе кто-то смеялся — чужой смех. И от этого становилось ещё теснее.
— У меня есть одна вещь, — сказала она тихо. — Я её не выбрасывала. Не знаю почему. — Она полезла в сумку и достала маленький блокнот. Старый, с потёртой обложкой. — Там на первой странице написано имя. Не моё. — Она положила блокнот на стол. — «Марина».
Илья смотрел на блокнот, как будто это был не предмет, а доказательство чего-то невозможного.
— Это ваш? — спросил он.
Она покачала головой.
— Я не знаю. Он был со мной, когда… когда я очнулась там, где я очнулась. — Она не говорила «в больнице» — избегала слова. — Мне сказали, что документов нет. Что, возможно, я… — она замолчала. — А я только держала этот блокнот и повторяла «Марина», как будто это могло быть моим. Но потом… потом мне сказали, что это может быть чужое. Что не надо цепляться.
Илья слушал и чувствовал, как у него внутри поднимается жалость — не к себе. К ней. Потому что жить «не цепляясь» — это как жить без кожи.
— Почему вы не… — он хотел спросить «не вернулись», но это было бы обвинением. Он сказал иначе: — почему вы остались здесь?
Она посмотрела на него.
— Потому что я не знала, куда возвращаться, — сказала она. — И потому что, когда у меня начали появляться эти... куски, я испугалась. — Она сглотнула. — Я подумала: если там было что-то хорошее, я не имею права туда возвращаться чужой. А если там было что-то плохое — я не хочу туда возвращаться вообще.
Илья молчал. Он понимал, что она говорит не о нём конкретно. Она говорит о неизвестном. Но всё равно внутри у него что-то сжалось.
— У нас было хорошо, — сказал он тихо.
Она посмотрела на него внимательно, как смотрят на человека, который может лгать, но не умеет.
— Вы так говорите, — сказала она, — как будто хотите, чтобы я поверила.
Илья поднял глаза.
— Я так говорю, потому что это правда, — сказал он.
Она отвела взгляд. Смотрела в окно. По стеклу стекали мелкие капли.
— А если у вас уже… — она не договорила.
— У меня никого нет, — сказал Илья.
Она повернулась.
— Совсем?
Илья кивнул.
— Я не… — он сделал паузу. — Я не смог.
Она молчала. Потом сказала:
— Значит, вы жили ради меня. Ради того, что вас нет.
Это прозвучало как упрёк, хотя она не хотела.
Илья сжал пальцы на салфетке.
— Я жил ради Артёма, — сказал он. — И ради того, чтобы… — он не нашёл слово. — Чтобы не разрушить то, что осталось.
Она посмотрела на него и вдруг тихо спросила:
— А если я сейчас скажу вам, что я не хочу возвращаться?
Илья замер.
Это было то, чего он боялся. Потому что он не имел права. Но он всё равно хотел.
Он вдохнул и ответил не сразу.
— Я не знаю, чего я хочу, — сказал он честно. — Я думал, что хочу увидеть вас. И теперь вижу. И понимаю, что от этого… не легче. — Он посмотрел на неё. — Но я знаю одно: у Артёма есть мать. И это… — он замолчал. — Это не моё право решать, будет ли он знать.
Она закрыла глаза.
— Артём… — повторила она тихо. — Как вы сказали? Артём.
— Да.
Она открыла глаза, и в них было что-то похожее на страх.
— А он знает? — спросила она.
— Нет, — сказал Илья. — Для него вы… — он не смог сказать. — Для него вы в камне.
Она вздрогнула.
— Господи…
Илья не сказал «не надо». Он не говорил «Господи» уже давно. Он только сидел и смотрел, как у неё дрожат пальцы.
— Вы хотите, чтобы я пришла и сказала: «Привет, я твоя мама»? — спросила она, и в голосе впервые появилась злость — не на него, а на ситуацию. — Вы понимаете, что это разрушит его?
Илья кивнул.
— Понимаю.
— Тогда зачем? — спросила она.
Илья молчал. Потом сказал:
— Потому что разрушение уже есть. Только оно тихое. — Он посмотрел на неё. — Он живёт с пустотой. И я живу. И вы, если вы всё это время знали хотя бы частью… вы тоже.
Она долго молчала. Потом вдруг спросила:
— А ваша мать… Вера Павловна. Она… — она замолчала.
Илья вздрогнул. Он не говорил её имени. Он не мог понять, откуда она знает.
Она увидела его лицо.
— У меня это имя всплывало, — сказала она. — Иногда. Как будто кто-то зовёт. И всегда — строго.
Илья почувствовал холод внутри.
— Она… — он начал и остановился.
Он не хотел превращать разговор в обвинение. Но он понимал: если Марина жива, значит в их прошлой истории есть дырка. И эта дырка — не случайность.
— Она считала, что вы… — он сделал паузу, — что вы слишком мягкая. Что вы не умеете «держать дом». — Он посмотрел на неё. — Она всегда хотела, чтобы я жил иначе.
Марина — Нина — усмехнулась без радости.
— Значит, у меня правда была жизнь, — сказала она тихо. — Не просто сны.
Илья смотрел на неё и понимал: она постепенно принимает, но это принятие не похоже на кино. Оно похоже на то, как человек пробует воду ногой и не решается зайти.
— Я не прошу вас возвращаться, — сказал он. — Я не имею права просить. — Он сделал паузу. — Я прошу только… не исчезать снова. Дайте мне возможность… — он запнулся, — дайте возможность сказать Артёму правду так, чтобы он не сломался.
Она посмотрела на него долго.
— И как вы это сделаете? — спросила она.
Илья покачал головой.
— Я не знаю.
Она кивнула.
— Вот именно, — сказала она. — Вы не знаете. И я не знаю. — Она вздохнула. — Я живу тут пятнадцать лет. У меня работа в библиотеке. У меня коллеги, у меня привычки, у меня… — она замолчала, — у меня имя. Пусть и чужое.
— Нина, — повторил Илья.
Она кивнула.
— Нина. — И вдруг добавила: — И Марина тоже. Где-то.
Илья почувствовал, как у него сжимается горло. Он не хотел плакать. Он вообще не хотел никаких явных проявлений. Но он не мог.
Он отвернулся, посмотрел в окно.
— Я не хочу вас ломать, — сказал он тихо. — Я просто… — он сглотнул, — я не могу сделать вид, что вас нет. Уже не могу.
Она молчала. Потом спросила:
— У вас есть ещё фотографии сына?
Илья быстро кивнул. Достал телефон, листал. Показал ей разные: Артём маленький с машинкой, Артём на велосипеде, Артём с дипломом, Артём в смешной шапке на зимней прогулке.
Она смотрела молча. Иногда касалась экрана. Иногда отдёргивала руку, будто боялась привыкнуть.
— Он… — она остановилась на фото, где Артём держит в руках гитару. — Он музыкой занимается?
— Сам, — сказал Илья. — Я не понимаю. Но он сам.
Она усмехнулась.
— В нашей семье всегда кто-то делал то, что остальные не понимали, — сказала она тихо.
Илья посмотрел на неё.
— Вы говорите «в нашей семье», — сказал он.
Она замерла.
— Я не знаю, почему сказала так, — ответила она быстро.
Илья не стал ловить её на слове. Он понимал: это не признание ему. Это признание себе.
Она закрыла телефон рукой, как будто ей нужно было остановиться.
— Мне надо идти, — сказала она.
Илья кивнул.
— Конечно.
Она встала. Натянула перчатки. Взяла сумку.
— Вы… — она посмотрела на него, — вы поедете назад?
— Да, — сказал Илья.
— И что вы сделаете?
Илья молчал. Потом сказал:
— Я посмотрю на Артёма. И пойму, что я могу сказать, а что нет.
Она кивнула.
— Не говорите ему сегодня, — сказала она неожиданно.
Илья поднял глаза.
— Почему?
— Потому что сегодня для него это будет не правда, — сказала она. — Сегодня для него будет… удар. — Она сделала паузу. — Дайте ему хотя бы один день без удара.
Илья кивнул.
— Хорошо.
Она стояла, будто хотела сказать ещё что-то. Потом достала из сумки бумажку и ручку.
— Вот, — сказала она, написав номер. — Это мой телефон. — Она посмотрела на него. — Если вы начнёте… если вы решите что-то, вы позвоните. Не приходите сюда опять так. Я… — она замолчала, — я не хочу бояться.
Илья взял бумажку двумя пальцами. Будто она могла сгореть.
— Спасибо, — сказал он.
Она кивнула и вышла.
Илья остался сидеть.
Он смотрел на бумажку и понимал: это не конец. Это начало. Но не того начала, о котором он мечтал. Это начало чего-то, где нет правильных шагов.
Он вышел из кафе, пошёл к вокзалу. Дорога обратно была как во сне: люди, машины, мокрый воздух, серое небо. Всё было прежним, а он — нет.
В электричке он снова сел у окна. И снова смотрел на деревья. Только теперь они были не просто деревья, а доказательство, что мир идёт, даже когда у тебя внутри всё остановилось.
Он приехал домой ближе к вечеру.
В квартире было тихо. Мама ушла. Артём был в своей комнате. Из-за двери слышалась музыка — негромкая, будто он не хотел мешать.
Илья повесил куртку. Крючок снова скрипнул. Он снял обувь, поставил ровно.
Потом достал бумажку с номером. Посмотрел. Спрятал в карман. Потом снова достал. И снова спрятал.
Он пошёл на кухню. В раковине стояла чашка. Он взял её и помыл. Тщательно. Как будто это могло вернуть порядок.
Артём вышел из комнаты.
— Пап, — сказал он. — Ты где был?
Илья посмотрел на сына. На его лицо. На его руки. На его взгляд, в котором была осторожность и привычка жить рядом с чужой болью.
— По делам, — сказал Илья.
Артём кивнул. Но не ушёл. Стоял.
— Бабушка… — начал он.
— Я знаю, — сказал Илья.
Сын помолчал.
— Ты сегодня опять ходил? — спросил он.
Илья не ответил сразу. Потом кивнул.
— Да.
Артём посмотрел на него. И вдруг сказал:
— Я иногда думаю… — он запнулся, — что если бы она была… — он не договорил. — Я бы хотел хотя бы раз… просто увидеть.
Илья почувствовал, что у него внутри всё сжалось так, что стало больно.
Он открыл рот, чтобы сказать что-то утешительное. Но утешение было бы ложью.
Он сказал другое:
— Я тоже.
Артём подошёл ближе. Сел на стул напротив. Положил руки на стол. Илья заметил, что он сжимает ремешок часов — так, как будто держит себя.
— Пап, — сказал Артём тихо. — Ты когда-нибудь… думал, что она могла… не умереть?
Вопрос прозвучал так спокойно, будто это про домашнее задание. Но Илья понял: это не про домашнее. Это про то, что сын уже давно живёт не только в настоящем.
Илья посмотрел на него.
Он мог сказать «нет». И это было бы привычно. Это было бы безопасно. Это оставило бы всё как есть.
Но «как есть» уже не существовало. Потому что в кармане у него лежала бумажка с номером. Потому что он видел её глаза. Потому что слово «Артём» прозвучало из чужого рта.
Илья вдохнул.
— Я думал, — сказал он.
Артём поднял глаза.
— И?
Илья почувствовал, как ему хочется сказать всё. Но он вспомнил её слова: «Не сегодня».
Он посмотрел на сына и понял: он должен научиться говорить правду так, чтобы не убить ею. Это сложнее, чем молчать.
— И… — сказал Илья, — иногда от мыслей тоже бывает страшно.
Артём кивнул.
— Да, — сказал он. — Я понимаю.
Они сидели молча. На кухне было слышно, как в батарее что-то щёлкает — отопление. Обычный звук. Домашний. Илья вдруг подумал: как странно, что самые важные вещи происходят не под музыку и не под громкие слова. Они происходят под щелчки батареи и под морось за окном.
— Ты поешь? — спросил Илья, потому что ему нужно было что-то простое, чтобы не утонуть.
— Потом, — сказал Артём.
Илья кивнул.
Сын ушёл в комнату.
Илья остался. Он достал бумажку. Положил на стол. Смотрел на неё долго.
Потом взял телефон, открыл контакты и набрал номер. Но не нажал вызов. Палец завис.
Он думал о том, что скажет. Он думал о том, что она скажет. Он думал о том, что будет с Артёмом.
И вдруг понял, что самый страшный вопрос не «почему она жила в соседнем городе». Самый страшный вопрос — «что теперь делать с теми пятнадцатью годами». Куда их поставить. Куда деть верность, которая была как работа. Куда деть горе, которое стало привычкой.
Он не нажал вызов. Убрал телефон.
Подошёл к шкафу, достал коробку. Открыл. Взял фотографию. Посмотрел на улыбку, которая смотрела не в камеру.
Потом посмотрел на пустую кухню.
Он положил фотографию обратно. Закрыл крышку. Поставил коробку на место, но не так, как обычно — не в самый дальний угол, а ближе к краю, где её легче достать.
Илья сел на стул, положил руки на стол и просто сидел.
За окном моросило.
Внутри было тихо. Не спокойно — тихо.
И он не знал, что будет завтра.
Но впервые за пятнадцать лет он знал, что «завтра» вообще может быть другим.
***Старик четыре дня стоял у детсада за забором. Воспитатели молчали.
На четвёртый день он позвал мальчика: "Скажи маме — я её папа. Виктор". Анна приехала к матери ночью. Нашла папку с документами. Дата — 2005 год. Год "похорон" отца.
Читайте интересный рассказ: