Анна всегда забирала Кирилла из детского садика в раздевалке, где пахнет мокрыми варежками и яблочным компотом, где дети вечно путают сапоги, а родители говорят одинаковыми голосами: “Ну давай быстрее, солнышко”.
Она пришла, как обычно, ближе к шести. Перекинулась с охранником парой фраз, прошла по коридору, отметилась у воспитательницы и, пока Кирилл натягивал шапку, машинально проверила: перчатки, шарф, сменка в пакете.
И только когда он уже стоял перед ней, готовый прыгнуть в объятия и одновременно спорить про то, кто сегодня “водил”, Кирилл вдруг сказал тихо, как будто боялся, что слова услышат стены:
— Мам… а ко мне сегодня дедушка приходил.
Анна улыбнулась на автомате.
— Какой дедушка? У тебя один дедушка — папин папа. И он в другом городе.
Кирилл нахмурился — обидно, когда взрослые сразу делают вид, что всё понятно.
— Нет. Не такой дедушка. Он был… другой. Он стоял за забором на прогулке.
Анна почувствовала, как внутри на секунду щёлкнуло: “за забором”.
Прогулка была днём, она это знала: в их саду дети выходили во двор после тихого часа, когда уже темнеет зимой и фонари загораются раньше, чем хочется.
— За каким забором? — спросила она, стараясь говорить просто.
— За тем, который к дороге. Там, где машины. Мы с Мишей катали снег, а он меня позвал. Не внутрь, а так… — Кирилл показал пальцем на воздух, будто там была решётка. — Через забор.
Анна застыла с его курткой в руках.
В раздевалке кто-то смеялся, кто-то ругался на потерянный шарфик, воспитательница просила не бегать по мокрому полу — жизнь шла, как шла.
А у Анны вдруг стало ощущение, что она стоит в другой комнате — без воздуха.
— И что он сказал? — спросила она.
Кирилл поднял на неё глаза.
— Он сказал: “Передай маме, что я её папа”.
Анна не сразу поняла, что ответить. Слова будто не помещались в голове.
— Кирилл… — она заставила себя говорить мягко. — У меня папы нет. Он умер.
Кирилл мотнул головой так решительно, как умеют только дети:
— Нет. Он сказал, что не умер. Он сказал: “Я — Виктор”. И ещё сказал твою фамилию… не как у нас, а другую.
Анна почувствовала, как пальцы стали холодными.
— Он ещё что-то говорил? — спросила она и тут же поняла: она спрашивает не потому, что “интересно”. Потому что ей нужна опора. Хоть какая-то.
— Он сказал, что ему надо десять минут. Что он не будет лезть. Что он просто хочет, чтобы ты знала. И… — Кирилл на секунду задумался. — Он сказал: “Я не пришёл забирать. Я пришёл извиниться”.
Анна резко выдохнула.
Воспитательница подошла ближе, поправляя на Кирилле молнию.
— Анна Сергеевна, всё в порядке? Кирилл что-то натворил? — она улыбалась привычной улыбкой “у нас всё спокойно”.
Анна сглотнула.
— Он сказал… что к ним на прогулке подходил какой-то мужчина. За забором. Вы… вы видели?
Улыбка воспитательницы исчезла почти сразу. Не испуг — скорее, узнавание.
— А… этот. Я думала, вы в курсе… — она понизила голос. — Он уже несколько дней приходит. Стоит снаружи, у дороги, у решётки. Не заходит. Не шумит. Просто стоит. Мы пару раз просили его отойти — отходит, потом опять приходит. Сегодня… да, он позвал Кирилла. Я сразу подошла, но он уже замолчал.
— Несколько дней? — переспросила Анна.
— Третий, кажется. Может, четвёртый. Он ничего плохого не делал, но… — воспитательница пожала плечами. — Странно, конечно.
Анна почувствовала знакомую злость на обстоятельства: почему ей никто не сказал сразу? Почему это “странно” стало частью обычного дня, пока она работала и думала о макаронах на ужин?
— Вы его лицо запомнили? — спросила Анна.
Воспитательница кивнула.
— Пожилой. Серый пуховик, вязаная шапка. Глаза… такие, знаете, не бегают. Смотрит прямо.
Анна услышала, как внутри поднимается паника, но удержала её — здесь, в саду, нельзя.
Она взяла Кирилла за руку, прошептала воспитательнице:
— Спасибо. Я… разберусь.
На улице было темно и влажно. Анна огляделась автоматически — забор, калитка, дорога. Снаружи никого не было.
Значит, он ушёл.
И от этого стало не легче — наоборот. Потому что теперь “это” существовало не как встреча, которую можно закончить, а как вопрос, который остался висеть.
Дома Кирилл сразу ушёл в комнату: “мам, я построю гараж”. Анна налила себе воды, но не смогла пить.
Она набрала “Мама” и нажала вызов раньше, чем успела передумать.
— Алло, — голос Валентины Павловны был ровный. — Что-то случилось?
Анна молчала секунду.
— Мама. Сегодня Кирилл сказал… что на прогулке в саду к нему через забор подошёл старик. И сказал, что он мой отец.
Тишина в трубке была слишком длинной.
— Ты чего несёшь, — наконец сказала Валентина Павловна. Не громко. Буднично. Как будто речь шла о глупой сплетне.
— Он назвал мою девичью фамилию, — сказала Анна. — И имя “Виктор”.
И снова пауза.
Потом мать сказала совсем другим голосом — не злым, не громким, а… осторожным:
— Аня, не лезь. Слышишь? Не лезь туда.
Анна почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Значит, ты знаешь, — сказала она.
— Я знаю, что твой отец умер, — резко ответила мать. — И ты тоже это знаешь. Ты была на похоронах. Всё. Закрыли тему.
Анна смотрела на стену кухни и вдруг ясно увидела: мать не спорит — мать запирает. Как дверь на цепочку.
— Почему он пришёл к ребёнку? — спросила Анна. — Почему стоит у сада несколько дней? Почему воспитательница говорит, что он уже третий день?
Мать не ответила сразу.
И это молчание было громче всего.
— Не приезжай ко мне, — наконец сказала Валентина Павловна. — Я устала.
И отключилась.
Анна сидела, слушая короткие гудки, и понимала: если бы это была просто ошибка, мать бы рассмеялась. Если бы это был “городской сумасшедший”, мать бы сказала: “не обращай внимания”.
А она сказала: “не лезь”.
Анна встала, оделась, поехала к матери.
Дверь открылась не сразу. Валентина Павловна стояла в коридоре, как на посту: халат застёгнут, волосы убраны, лицо сухое.
— Я сказала — не приезжай, — произнесла мать.
— А я сказала — мне нужно знать, — ответила Анна и прошла внутрь.
Квартира была та же: коврик у двери, запах стирального порошка, аккуратно сложенные полотенца. Как будто в этом доме ничего не менялось двадцать лет. Как будто тут не могло быть тайны.
— Кто он? — спросила Анна.
— Никто, — сказала мать.
— Тогда почему ты боишься? — Анна смотрела прямо.
Мать отвела глаза.
Анна пошла в комнату, где мать держала документы. Старые папки, конверты, коробка “на всякий случай”.
— Не трогай, — сказала Валентина Павловна.
Анна достала папку, которую раньше не видела. На ней было написано: “В.А. 2005”.
Её пальцы сами раскрыли её.
Внутри — один лист с печатью, датой и подписью: “Валентина Павловна…”
Анна подняла глаза.
— Это… что? — спросила она, и голос у неё стал чужим.
Мать шагнула ближе и попыталась вырвать папку.
Анна удержала.
Две женщины стояли, держась за бумагу, как за канат. И Анна впервые увидела: у матери дрожат руки.
— Уходи, — прошептала Валентина Павловна. — Уходи, пока я…
— Пока ты что? — Анна не отступила.
Мать закрыла глаза.
Анна отпустила папку и сделала шаг назад.
— Либо ты говоришь мне правду сегодня, — сказала Анна тихо, — либо ты не увидишь Кирилла. Ни завтра. Ни через месяц. Ни через год.
Она произнесла это спокойно.
И сама услышала, насколько это страшно.
Мать не ответила.
Анна вышла, не хлопая дверью, и уже на лестнице поймала себя на мысли, от которой стало холодно:
если в документах есть “В.А.” — значит, “похороны” могли быть не тем, чем она их считала.
А потом пришла следующая мысль, ещё хуже:
а кто тогда был в закрытом гробу?
---
Вторая часть рассказа выйдет завтра в 8:00 МСК. Подпишитесь на канал, чтобы мы не потерялись❤️